Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

делать умеешь, товарищ?» А я с революционной прямотой ответствовал: «Рисовать бы мне». Они говорят, поезжай, говорят, в Тамбов или в саму Москву, помещик пущай сам на себя пашет.

– Опять не поехал?

– Не, тут решился. В город перебрался. Поступил в школу ваяния и живописи. И даже говорить по-иному стал, слышите, как говорю? По-городскому. И много слов новых выучил. Оченно мне тутошняя жисть нравится. Не то что город, не. Так-то я деревню люблю. А нравится, как бурлит всё, времени нехватка. На моих глазах строится новое общество, где людей уравняют.

– Так-то и уравняют, под гребёнку?

– Ну как вы не понимаете?.. Как же объяснить…

– Объясните, будьте добры.

– Не злитеся. Не будет бедных и богатых, будут социально равные. Сами выбирать станут жисть свою. Учиться бесплатно, задарма. В усадьбах помещичьих санаторию устроят. Всякий распоследний кучер, трубочист или кочегар в ту белую санаторию заселится на отдых. Деньги отменят вот-вот, натурообмен останется. Скажем, хочу я красок или бумаги, иду и получаю.

– А отдадите что?

– Отдам?.. Не придумал. Может, мне тогда дадут, чем меняться. Хочете, куртку вам свою сниму? Согреетесь…

– Бросьте.

– Экий вы гордый. И одежда бесплатной будет для всякого строителя революционного строя. И в театр бесплатно, и в шапито, ага. И в больничку бесплатно лягу: хошь грыжу лечи, хошь чирей. И дети мои станут учиться в какой выберу гимназии.

– У вас и дети есть?

– Вымышленные. Я рисовал их. Будут учиться в гимназии, куда и подступиться не мог, а нынче зазывать нас станут – к нам, к нам. Ликвидация безграмотности всюду полным ходом. Прежде бы я три класса церковно-приходской кончил, а тута и все семь. Дома́ бесплатно станут давать. У нас вон одна студентка-акварелистка в спальне Рябушинского живёт…

– На Спиридоновке? За что же такое счастье?

– Вот вы смеётесь, а она воспитательницей в Детском доме-лаборатории, ага. Там из детишков методом психо-а-на-ли-тики изготавливают новую соцалистскую личность. Представляете, говорю, какой грандиозный икспримент? В будущем не нужно станет терять время на перековку – сразу вырастет человек, верующий в идею победы мирового пролетариата. Я тут же поверил, когда к нам активисты приехали. И всё правда. У меня место в общежитии, талон на питание от школы ваяния, и даже куртку вот выдали – не хотите надеть? – со склада случайных вещей. Выписали по разнарядке: куртка – одна штука, штаны – одна штука, штиблеты – две пары. Штиблеты пока одни получил, ношеные.

– Что же так?

– А ноги-то две у меня. Зачем четыре туфли? И в общежитии я ненадолго, говорю. Жильё скоро будет своё, отдельное у каждой ячейки общества. Путешествовать хоть в Африку, хоть в Австралию. Города знаете какие будут? От Москвы до Питера – один город, вот какие, ага. Один город Москвапит.

– Постойте, а проживать там будут москвопитцы и москвопитицы?

– Смеётесь… А поезда? Поезда будут, как у товарища Троцкого. Я нарочно ходил на Рязанский вокзал, смотрел, потом зарисовал по памяти, тама не разрешалось. В одном вагоне спальня, в другом – салон для общих встреч, в третьем – ресторант, ну, столовая по высшему разряду, потом ещё вагон-библиотека, вагон-баня, вагон-кинотеатр, а за ними вагоны с курями и чушками. Весёлый поезд, агитка.

– Поезд вашего Троцкого военный? Бронепоезд?

– Зачем же? Войн не будет. Чужие к нам не придут, мы с другими странами вместе интернационализму начнём строить. А врагов удушим в зародыше.

– Вы душить станете?

Капитон изумился:

– Ну зачем я? Тяжкое это дело – понимание. Вот вы мне глубоко симпатичны, потому агитирую. Бросайте своё офицерство, переходите к нам. Хотя и в звании, сможете остаться и вступить в Союз безработных офицеров.

– Мне в красный Союз?!

– Я точно знаю, можно, говорю. Оперод занимается набором старых специалистов, военспецов оттуда мобилизуют. Я рисовал в Офицерском собрании, в штабе на допросе, и наверняка слышал. А перейдёте, так вам всё спишут, скостят, если против советской власти воевали. Слово даю.

– И вы за меня слово готовы дать?

– А что?.. И дам. Говорю, глаза у вас хорошие, со светинкой. И как вы во враги попали с такими-то глазами?.. Как не чувствуете эру перемен и возможностей? Эру равенства и братства.

– Простите, а какая прежде эра была?

– Эра ретрогрессии. Так агитаторы сказали.

– Дураки агитаторы.

– Эх… Ну… Ведь для всего человечества бьёмся, чтобы все как один в одно дыхание, понимаете? Так и будет, как большевики бают. А кто не верит, те – люди с психологией среднего разночинца, без мысли высокого полёта. Чудно́ мне, говорю, ага. Вот завтра приду зарисую, без мундира даже лучше. Вижу, нынче засыпаете…

– Давайте тогда произведём натуральный обмен: я вам – книжицу, а вы – рисунок.

Ртищев достал из портпледа книжку.

– Анне-н-ский. «Кипа-ри-со-вый ларец». Стихи… И не жалко вам? Ну, благодарствуйте, читать я люблю. Вы всё же бросьте гордость свою. Нету унижения тут. Подумаешь, суп по счёту ложками. Я, бывает, по три дня не ем. Подумаешь, солнце им закрыли во дворе-колодце. Солнце и суп – мелочи. То ведь за ради будущей светлой и радостной России. И потому нужно металл ковать в душе, души должны стать железными.

– Опорожняться под приглядом часового тоже ради вашей светлой России? Вшой обрастать?

– Cтерпеть-то можно.

– Малое стерпишь, и большим нагадить не побрезгуют. Сдаётся мне, Капитон, всё тут происходящее – чумная прелюдия.

– Чего ж тут такого?!

– Да недопустимые же вещи! Не мыться который день – норма? Завшиветь – норма? Пить не давать – обычное дело?

– Вы же добровольно пришли.

– Но и уйти хотел добровольно.

– Так-то да… Трудно людям стерпеть. Но ради чего? Ведь каждый должен задуматься про великое хоть раз в жизни! Иначе… чего же… что тут, на земле?..

– Тут предвестники упразднения морали – вот что тут. Позор не в том, что человек унижен, не брит, помят и стоит, как попрошайка, за супом. Позор в том, что без его воли делают с тем человеком. Позор на тех, кто поставил человека в такие условия…

– Идёт эра преображения. А вы какой-то непроходимый пистимист. Доспорим завтра, ага? Утром свет ловчее ловится, приду пораньше… А за книжицу моя вам благодарность… Эх…

На ночь глядя думалось, нет, врёте: солнце – это не мелочь. А посреди ночи Ртищев проснулся от тишины над плацем. Совершенная тишина, от какой сердце заколотилось. Днём – суета и сутолока, днём – чепуха и вздор слухов, вечерами – разговоры о судьбе и воспоминания. А ночью – жилые огоньки караулки или свечение окон солдатской казармы вызывают сосущую тоску по дому, воле, уюту.

Запертые спят сном усталого,