Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

– Если с генералами так, господин подпоручик…

Его самого здесь долго не продержат, дадут порошки и отправят обратно. А обратно – это куда? Где его место? На крыльце? Курицей на насесте… Ему дурно от воды и общей кружки, он больше не может пить привозную болотную воду. Когда починят водопровод? Доктор говорил о холере, как бы не началась эпидемия. Одного тифозного вывезли в город и одного потерявшего рассудок, не выдержавшего пытки страхом.

Вернувшись к крыльцу у службы каптенармуса, Ртищев обнаружил всю троицу в сборе. Изместьев спешно собирал пожитки: несессер, походный чайник, флягу. Рисовальщик сидел внизу на ступенях и что-то чиркал в своей папке.

– Так вы же говорили, выкупы прекращены? – допытывался отделенный у Изместьева.

– Так-то оно так, но выпал случай. Я сумел записаться у регистратора. И меня отпускают, господа.

– И пропуск дали?

– Дали.

– Везунчик вы однако, Изместьев.

– Не собираюсь быть платяной вошью. Тут ведь и тиф начаться может, в такой-то толкотне.

– А где выпускают записанных? – оживился Чепрасов.

– Я иду к коменданту, а там пояснят.

– Пожалуй, и я с вами. Проводить товарища… Тьфу, как нынче испоганено хорошее слово.

– Ну так идёмте, – без энтузиазма в голосе позвал Изместьев. – Что же, господа, рад, рад. Когда бы ещё… А тут вот несчастье свело. Желаю, желаю и вам… всем… и мне желайте. Выйду – похлопочу, мамочки мои.

Изместьев обнял Ртищева и Зельева. Подхватив Чепрасова под руку, скрылся за спинами ставших в кружок курильщиков. Посвежело. Поднявшийся ветер унёс с плаца запах прелой капусты.

Ртищев с отделенным уселись на ступенях рядом с рисовальщиком. Тот достал из кармана куртки ломоть серого хлеба. Поделили на троих. Заедали грусть. Даже привычное призрачное рушится, и сосёт печаль под ложечкой: генерала увели, «прапорщик» попал в лазарет с «прононсом», как говорили юнкера, теперь ещё выбыл Изместьев. Грустно, но всё же, выходит, освобождение возможно, и зря они бросили стоять в хвостах на перепись…

Зельев делился с рисовальщиком.

– Едва истёк цензовой срок командования батальоном, как…

– …лично мне ваша компания глубоко симпатична.

Вернулся Чепрасов, загадочно округляя глаза: есть разговор, бросьте вы этого передвижника.

Встали втроём, сблизились.

– Проводил. У коменданта народ толчётся. А вот звонить он ходит в кабинет заместителя директора корпуса. Странные эти «новые люди», вы заметили, господа, у них логика отсутствует. Отчего же сразу не занять кабинет с аппаратом? Они всё донельзя усложняют, а потом перебарывают. А у Изместьева действительно пропуск, он вошёл к Свечкину, и там я его оставил. Должно быть, уже ломовику свистит или на подножку трамвая вскочил, счастливчик.

– Штукмейстер этот Изместьев, ловкач.

– Господа, нам нужно вечером сделать променад до апартаментов коменданта. Ориентировка на местности. Определить дислокацию.

Подошёл художник. Ртищев разглядел под рукой рисовальщика знакомые фигуры.

– О, Капитон, да вы наше прощание зарисовали? Дайте взглянуть.

– Оставить на память?

На нескольких рисунках изображены спящие вповалку люди; сидящие на земле в позе бессилия и безразличия, смотрящие в одну точку; стоящие за супом с пустыми мисками; собирающие с ладони крошки; голуби между офицерских сапог; свалка возле учётных столов; регистратор, сделавший кляксу на карточке, комкающий листки; пьяные солдаты с оглупевшими рожами, играющие в цуцика; кружки на цепи; лазаретные носилки с больными, доктор с бородой клинышком, разделённым на две части; усталые сестрички милосердия с красными крестами на косынках – у одной так знакомо-беспомощно кудри выбрались на щёку; генерал под конвоем. Ноги, руки, лица, затылки – неразличимая мешанина. И на последнем – четверо обнимающихся людей, явно провожающих, без радости встречи на лице.

– Так вы за нами наблюдали… И как это ловко у вас выходит. Похоже. Я знаю одну художницу, – Ртищев вдруг задумался. – Погодите, господа, смотрите… Капитон, дайте-ка сюда.

Ртищев развернул рисунок к Зельеву и Чепрасову.

– Этот Изместьев – и не штукмейстер даже. А сволочь!

На рисунке с натуры у человека в васильковом полуфренче, которого обнимали другие, на шее повязан платок. Тот самый, что вчера утром отдан генералу.

– Иуда.

– Ничего нового… Он и прежде считался проворным.

– Проворные всегда опережают на старте, но проигрывают на финише.

За обескуражившим событием они пропустили первые удары грома. И подняли головы от рисунков, когда толпа бросилась в их сторону, топча кого-то на бегу, поднимая и снова опрокидывая. В первые же минуты внезапно пролившегося дождя их крыльцо облепило под сотню человек, давивших телами на задних, а передних обхватывая руками, чтоб не вываливались из-под навеса крыши. Чепрасов, Зельев и Ртищев под ливанувшим всей мощью холодным дождём пристроились на карнизе, тесно прижавшись, но это едва спасало от струй и ветра. Гроза, похоже, накрыла всю Москву, знатно громыхало. Большая часть арестованных осталась под открытым небом, малая часть распределилась по крылечкам или жалась к стенам.

Ртищев уступил место растерявшемуся рисовальщику, прятавшему папку с рисунками под бархатной курткой. Фуражка, китель, шаровары Ртищева в миг стали тяжёлыми и противно липли к телу. Быстро продрог. Плац казался кубом аквариума, куда вливают воду из чана. Мечталось о зюйдвестке и макинтоше.

Дуговые нити красных вольфрамовых зарниц и белых сабельных молний, грохотание запаздывающего грома, струи ливня под порывами ветра ослепили, оглушили, распластали, ещё раз доказали человеку его беспомощность перед стихией. Молния, полоснув по холсту небес фосфорическим всплеском, высветила, запечатлела магниевой вспышкой фрагмент неестественности состояния человека в сосуде, куда вливают воду. Человечки бултыхались в воде, прилеплялись друг к другу и сливались в однородную сырую массу.

Ртищев стоял напротив окна, буквально в двух шагах от своих, но за грохотом не слышал их голосов. Что-то подтолкнуло, и под окрики друзей он ринулся в сторону лазарета. Там действительно требовалась помощь двум отчаявшимся сестричкам. Трое офицеров помогали привязать занавес, растянутый по углам. Ткань, порядком намокнув, отяжелела и выгибалась на ветру парусом. Но вчетвером мужчинам удалось справиться с влажной парусиной, накрыть ею полати и носилки с больными. Едва натянули, как шатёр рухнул. На своём месте, не посредине, Ртищев остался стоять, вытянув руки вверх, – и тут высокий рост, зачастую приносивший неудобство в обыденной жизни, помог справиться, удержать полотнище. Рядом кто-то стонал. Офицеры перекликались между собою, сноровисто привязывали края материи к ручкам окон и водосточному жёлобу. Ему крикнули: «Держитесь, подпоручик!» И только когда края накрепко затянули, он смог опустить затёкшие руки, не дав мокрой парусине полностью обвалиться на тела больных. Маленький доктор бездвижно сидел у кого-то в ногах и ничего не предпринимал. Рядом кто-то сильнее застонал. Сестрички толковали про лонгетку: «Шину наложили, вот бы гипсу достать». Ртищев вынырнул под дождь. Одна из девушек, приоткрыв край придуманной крыши, позвала Ртищева рукою к