Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

не найдена. Ниспровергатели-экспериментатели, реформатики-испытатели, отворители кровушки знают, что собаку вешать на суку али ложку серебряную упереть в ресторане безнравственно, а те же убеждения в отношении человеков и чужих стран у них теряются. Вешают, воруют и отбирают.

И если Бог твой – лгун, сифилитик и марвихер, то тебе помирать в мире лжи и гнили. Если же Бог твой честен, строг, взыскателен и милосерден, у тебя самого есть шанс на отбеливание.

Пугают красные зарницы в небе и негаснущие красные звёзды на башнях, но что роптать на землетрясения, ураганы и циклоны. Берегите свою свечу. Не гасите лампаду. Лампады не будет? Масла не будет? Свечи не будет? Зажгите спичку, и пока она горит, успейте взмолиться к Господу со словом благодарности, что разрешил быть на Его земле. Не ропщите на события, о смысле которых ничего не понимаем.

8. Третьи сутки

Когда это случилось, Ртищев находился в поездке по Италии с Ильёй и Евлампией. Они задержались в Риме, договариваясь с одной из галерей о покупке двух картин прерафаэлитов. Оставались технические вопросы вывоза и доставки, а дальше домой, в Россию. И вот – обескураживающие новости октября 1917 года. Переворот. В Петербурге, а за ним и в Москве вооружённые восстания большевиков. Как можно быстрее свернули дела, недооформив всего пакета документов и оставив вопросы препровождения картин на совести и добром слове римского коммивояжёра. В Москву прибыли во второй половине ноября, когда всё было кончено.

У власти стояло правительство пролетариата. Узнавали от родных и знакомых, как тут всё шло в те дни. Говорят, Москва одними училищами и держалась, юнкерами и кадетами: кого выбили, кто сложил оружие. «Товарищей» хоронили открыто, помпезно, в кумачовых гробах, юнкеров – тайком при свете факелов на братском кладбище у храма Всех Святых во Всехсвятском, скрытно отпевая ночами по домам.

Вторая ночь Ртищева на карнизе прошла в мучительных снах. Приходил покойный отец, напоминал про заброшенную гимнастику. Мать упрекала за покосившуюся отцову оградку и торопила: «Едем, Олег, едем». Карниз широк, но короток, не вытянуть ноги. Полускрюченная поза напомнила об уюте походного чемодана-кровати, никогда прежде не считавшегося уютным. Чемодан-кровать, как и окованный вместительный сундук, полагался всякому выпускающемуся юнкеру от казны. Сундук заполнялся по утверждённому списку на выданные триста рублей обмундированием, куда входила шинель солдатского образца – на четырёх крючках вместо пуговиц, как у Государя, парадные и будничные сапоги, каракулевая папаха, суконная фуражка, непромокаемый плащ – тот самый, которым Ртищев по дороге сюда прикрывал мундир, а теперь пихал то под голову, то под бок, – двубортная кожаная куртка, две пары перчаток, китель с шароварами, две гимнастёрки, походное ременное снаряжение, свитер козьей шерсти, по две пары суконных и галунных погон, три пары нижнего белья, дюжина носовых платков и полотенец. На выданные вдобавок сто рублей юнкер-выпускник обязан приобрести револьвер, шашку, компас и цейсовский бинокль. С таким приданым каждый выпускник корпуса выходил в офицеры. Юнкера горячо обсуждали, где достать хорошего сукна диагоналевые шаровары с кантом, как нашивать золотые галуны на погоны, можно ли «Цейса» с объективом Тессара выбрать по каталогу или непременно ощупать и проверить, разглядывая барышень на бульваре рядом с магазином оптических приборов. Помогали друг другу советом и делом, первогодков журили за складочки на галифе – имеют право, они-то ведь сами уже господа старшие.

Далеки дни братства, но снова рядом алексеевцы: Зельев, Изместьев и Чепрасов. Вчерашняя встреча на брусчатке произвела фурор. На них кисло оборачивались. А они то и дело перебивали друг друга: «А помните, помните?» Изместьева распирало от гордости: «Господа, господа, смотрю – лицо знакомое, ну да, ну он – наш отличник. У тебя ведь, Ртищев, по первому разряду все предметы зачтены? Высший балл по всем дисциплинам? И шпоры ты первым из нас получил, да? А помнишь своё прозвище? Денди! Да, Денди, господа, помните, как он обижался? А у самого часы с музыкой, манжеты первейшей свежести, сапоги блестят, а скрип, скрип помните? У нашего Денди скрип особенный: гоголистый».

Ртищев смущённо улыбался, но к чему вспоминать, что ни разу не срезался и не любил прозвищ. Зельев, самый старший из них по возрасту, хлопал себя по бокам от радости: «Ну надо же, надо же… Ртищев, вот свиделись!»

Дружно смеялись, вспомнив похороны «шпака», о которых прежде так много рассказывали господа старшие, а потом довелось и самим новобранцам принять участие в похоронной процессии.

– А вы, Чепрасов, в кавалеристских рейтузах для езды…

– Ртищев в кальсонах и фуражке приказчика.

– Это Зельев в фуражке. А я при мундире, в кивере и в штиблетах на босу ногу.

– А китель на вас длиннее положенного, до колен доставал. Это третий разряд по дисциплине, не глядя!

– А как горели факела, господа… как в средневековых ночах!

– И погребальная колесница торжественно ползла во всполохах…

– Господа, вы прыгали, как индейцы в набедренных повязках!..

– А вы, вы-то сами… без штанов.

– И чучело «шпака» – самого равнодушного в беснующейся процессии.

– Я удивляюсь, как господа дежурные офицеры нас не привлекли. Ведь ор и грохот стояли знатные. Сковородки перекрывали голоса чайников и медных тазов.

– Лично у меня – походный самовар, знатно помятый по бокам. Нечаев по наследству передал, из господ старших.

– Дежурные офицеры знали час своего выхода. «Шпак» погребён, юнкера – в спальни, и тут их выход. Всё чинно и благородно.

Ртищев убедил друзей к вечеру перебраться от карцера в расположении второй роты в уголок каптенармуса, там тише и свободнее, поскольку основная плотность толпы ближе к столам учёта, линии охраны и «воротам свободы». В противоположной от въезда стороне чуть меньше сутолоки, чуть больше воздуху и тишины. Гул и гудение не прекращались сутками, едва снизив тональность ночью и усилив её днём до надрывного крика. Десяток тысяч одновременно говорящих или орущих глоток – мощная сила. На ступенях крыльца службы каптенармуса сложилась твёрдая компания: генерал, прапорщик-первогодок и четверо «алексепупов».

Бывший отделенный Зельев радость встречи и смущение прятал за упрёками друзьям: «Взгляните, Олег Львович, наш Чепрасов только что в газыри патронов не навтыкал. И вы, подпоручик, тоже мне, вырядились в парадный мундир…» При том и сам Зельев в синей черкеске. Среди них, крылечников, в гражданском виде один Изместьев.

В затянувшемся глубоко за полночь разговоре при лунном свечении Ртищев ловил на себе короткий ласковый взгляд отделенного. Прощаясь на ночь, и молчаливый Чепрасов высказал нежность от встречи, как мог. Он сдавил Ртищева своими лапищами и попытался поднять: здоров, здоров по-прежнему.

В разговорах выяснилось: Зельев в чине штабс-капитана уволен из действующей армии по