Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

Но как же мы сдались, кому подчинились? Отгораживаться надо от спятивших, какие из страны сделали несуразицу. Досада переполняет. Горечь переполняет, как иногда желчь поднимается изнутри и прогоркло становится на языке. А сил противостоять нету. Подвиг невозможно совершать ежедневно. Но жить в состоянии готовности к нему можно. И то не всякому. Лишь особому человеку, который в острый миг угрозы оставит недоеденную яичницу, недопитый чай, решится и поведёт за собой остальных. Где-то гроза – надо примчаться под грозу и втащить ребёнка под укрытие. Где-то в то же самое время рушится под напором воды мост – невозможно броситься туда и подставить плечо под опоры. Невозможно бросаться в стороны, когда с неба ливень, молния сжигает дерево, под которым ты спрятался, а у тебя самого под ногами поток и вода подходит под горло.

Вот Ртищев рассказывал про форшоки – слабые сейсмические удары перед землетрясением и расколом тверди. Столько мы упреждающих форшоков слыхали, да не обращали внимания, не внимали, ничего не меняли!

Страшное в своей простоте открытие: назревание революции никого не трогало, ибо никто не хотел верить в абсурд. Формула заблуждения.

Как так вышло, что новое правительство, подхватившее демократическую революцию из ненадёжных «временных» рук, осуществившее переворот в октябре 1917-го, рушит жизнь тех, кто пошёл за революцией? И народ тому правительству подчиняется в большей своей массе. Как? Что мы не досмотрели прежде? Чем не умаслили? Чего не упредили?

Мне понятнее их предводители и вожди: там кого ни возьми, объяснить можно причину выверта, аномалию. Авантюристы взялись исправлять скверную душу буржуазии, задевая по пути и мещанина, и купца, и крестьянина, и рабочего. Энтузиасты разрушения.

Но почему народ спутал лучшее с худшим? Почему выбрал абсурд? Ради чего согласились на нынешнюю разруху, развал и неурядицу – не пойму. Весь транспорт нынче стои`т: от простого деревянного трамвая до всей железнодорожной сети Викжеля[6]. С хлебом перебои. У крестьян зерно отбирают. Фабрики встали. На заводах перебои с сырьём. Ледяную зиму без топлива и с промёрзшими полами в домах пережили, вторая грядёт. Разгул чрезвычаек и чрезвычалок. Тюрьмы на лозунгах разрушили, а на деле сажают народец поболе, чем в царское время.

Так в чём же их пролетарское счастье? В чём радость?

Говорят, свободу получили. Э-э-э… позвольте. Крепостное право отменено уже больше пятидесяти лет, так что же? Сильно они той свободой воспользовались? Поначалу даже попадались те, кто не хотел от помещика уходить. Да-да, обратно просились. Потому что на свободе надо своим умом жить, надо ответственность иметь за себя и за семью. А мало кому хочется. Спросить с фабриканта – это они спросят, едва им на день жалованье задержи. А как фабрикант выкрутился при дороговизне материалов, станков, при наступлении конкурентов на пятки, при снижении спроса – это уже не их пролетарского ума дело.

Поддерживают узурпаторские законы, против них же направленные. Диву даюсь, сколько всюду глупого народу народилось.

Жгу бумаги, сжигаю прошлую жизнь. Они добровольно от неё отказались. Пусть она им не достаётся.

9. С четвёртых на пятые

Четвёртое утро в узилище началось с громыхания по железу. Ртищев едва протёр глаза, как увидел молодого паренька в табачного цвета бархатной куртке. Тот безуспешно пытался взобраться по перилам и чугунной стойке на крышу крыльца, пристроив папку под мышку. Но папка вывалилась у него из рук, и по брусчатке рассыпались листы. Ртищев поднял несколько. Это оказались рисунки.

– Недурно.

– Вы находите?

Паренёк покраснел. На шее у него алел шёлком бант.

– Куда это вы стремились?

– На крышу. Оттуда обзор хороший.

– Подсобить?

– Премного благодарен.

Ртищев подсадил паренька, потом подал папку. Они разговаривали вполголоса, рядом ещё досыпали, хотя плац погуживал утренним благодушным говором. Сейчас пленный человек окончательно проснётся, протрезвеет головою и поймёт: он всё там же, в стенах, куда заточён вот уж четвёртые сутки, и голос его потеряет благодушие.

Паренёк в табачной куртке уселся на коньке крыши, устроил перед собою папку с бумагой и карандашами.

– Как имя ваше?

– Хрисанфов.

– Да, но имя же имеется?

– Капитон.

– А вас ведь сейчас караул снимет, Капитон.

– Не снимет. Я рисовальщиком тут. Меня сам товарищ Егор поставил. Солдаты знают.

– Вы что же, красный художник?

– Отчего же красный. Я студент. Но меня от курсов ваяния и живописи направили на задание.

– И в чём же оно?

– Зарисовать.

– Что же?

– Контру.

Ртищев уставился на сидящего верхом на коньке. За макушкой того нимбом полыхало свежее солнце. Ртищев прищурился – так нестерпимо било по глазам.

– Слезать сами будете.

Парнишка принял всерьёз, обронил карандаш.

– Простите, простите. Вы лично мне симпатичны. У вас глаза со светинкой. Хотите я вас зарисую?

– Да бросьте.

– Нет, ну правда… Меня направили сюда для фиксации действий Оперода. Ну, для отчётности…

Умывшись, оправившись, Зельев, Чепрасов и Ртищев искали знакомых среди вновь прибывших, сразу заметных в толпе по их неуверенности. Потом привычно проверяли хвосты. Люди твёрдо стояли к столам. Наблюдали за хвостом к отворённому окну коменданта. Тот принимает по одиннадцать жалоб в день. Почему не десять и не двенадцать – не объясняется. Чепрасов предлагал побег. Не сказать, что идея сильно нравилась алексеевцам. Но и оставаться в таком положении невозможно. Над плацем висит дух испражнений. От временно развёрнутой кухни правее арки идёт дух овершей капусты. Ветра нету. Парит. Люди постепенно мрачнеют, смотрят удручённо, огрызаются. До драк дело не дошло, до дуэлей и не дойдёт – оружия нету. Но стычки то и дело возникают от скученности, безысходности и напряжения. Чепрасов отправился показывать отделенному пути претворения своей идеи побега. Ртищев пошёл в лазарет навестить захворавшего «прапорщика», всего лишь два дня бывшего офицером.

Все они попутно искали возможности разузнать о генерале, но никто ничего не слышал или передавал явный бред вроде того, что все высшие чины будут скинуты с Дворцового моста в Яузу.

Генерала увели вчера. Когда они разбрелись по двору в поисках пищи, воды и новостей, к их крылечку приходил вооружённый патруль. Не помогли непромокаемый плащ и дырявая соломенная шляпа.

«Прапорщик» теперь сидел на табурете лазарета за видавшей виды занавесью. Рядом лежали на походных раскладных кроватях трое больных. Возле них суетились сёстры милосердия и вполголоса обсуждали «испанку». Ни доктора, ни старшей сестры не видно. «Прапорщик» спросил Ртищева о генерале, получив отрицательный