Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

ранению. После излечения устроился в столице на чугунолитейный завод Сан-Галли, а потом ушёл к их конкурентам в «Товарищество Добровых и Набгольц», вернувшись в Москву. Должность хорошая, инженерная, жаль, слишком мирная, штатская. Молил судьбу ещё повоевать. И вот вымолил Переворот, большевистское восстание и социал-демократов у власти. Немногословный Чепрасов обожающими глазами спаниеля глядел на отделенного с Ртищевым и крутил в руках пустой портсигар – сигареты давно кончились, и подобное мучительное обстоятельство выводило из себя даже такого уравновешенного человека.

Ртищев узнавал новости военного мира, не имея понятия о них в своей прежней «секретарской» жизни:

– Атаман-печаль застрелился, как я слышал?

– Генерал Каледин? Ещё нынешним февралём. Не выдержала офицерская честь кромешного позора.

– Корнилов, Верховный, погиб весною.

– Да, одна граната. Одна! Именно в его комнату, и необъяснимо убила его одного.

– Про Нечаева Павла что известно?

– О, Нечаев – штабс-капитан девяносто третьего Иркутского полка… Говорят, у Капеля в Сибирском корпусе, да жив ли?

Ртищев на первом году сдружился с Нечаевым из господ старших, тот опекал его целый год до своего выпуска.

– А что Андрей Иванович – наш домовой? «Поджигатель», помните?

– Убит при штурме училища, никак не хотел уходить.

– А полковник Сыртланов?

– Преподаватель тактики? Убит в 1915-м.

– А наш училищный адъютант, штабс-капитан Корженевский?

– Пал смертью храбрых. В 1916 году на Македонском фронте. А помощники начальника жмутся сейчас по тыловым городам юга.

– Подполковник Толмачев?

– Потерял руку в 1914-м.

– А полуротный Глухов?

– Погиб.

С каждым вопросом становилось страшнее задавать следующий.

– А Мон Шер? А Зуб? А Пушка? А…

Зельев раздосадованно отвернулся. Казалось, перечислять беды нет сил.

Ртищев снова с расспросами:

– А начальник училища? Генерал Хамин как?

Отделенный во второй раз отвернулся. И надолго.

– Неужто убит?!

Отделенный прищурился и зло отчеканил, тыкая Ртищева в то, в чём тот вовсе не виноват.

– Хамин – в РККА, в Петербургском Всевобуче заправляет.

– Не может быть… У этих?

– У тех самых.

Зельев с Ртищевым близко смотрели друг на друга, и из одного взгляда в другой перетекало понимание страшного, осознание приближения перелома с хрустом. Грядут события, которые перемнут людей, изменят мир их, потому тут и держат в заточении: готовят показательную перековку. Большинство окажется не готовым к ломке, уступят, поверив в светлое будущее, как коллективно поглупевшие.

Тут Чепрасов очнулся от мрачного погружения и заговорил:

– Начинали с чистой радости и вот дошли до безнадёжной печали. Эх, не видали вы, господа, как Хамин каждому отъезжающему в Действующую армию собственноручно вешал на шею именную серебряную иконку Казанской Божией Матери. По-отечески, в благословение алексеевцев. И вот военспецом во Всевобуче. Запросто наплевав на присягу.

Изместьев протянул со слезою в голосе:

– Что с нами сделают, а? А, господа? Я вот пипифаксу выменял на табак.

Молчание, слишком разделяющее на троих и одного. Изместьев, чтобы сбить паузу, продолжил:

– Господа, я на «север».

– Туда не войти, вот-вот через порог перельётся… А табак я бы ни за что на бумагу не сменял.

Изместьев в ответ на ходу:

– Голубчик Чепрасов, если довольствие будут раздавать, займите мне.

И тотчас исчез за чужими спинами.

Отделенный рассказывал Ртищеву об Октябрьском перевороте, с победы которого и года нету, а социал-демократы так упрочились.

– Эх, видели бы вы… Представьте, Петроград пылает, в городе объявлено военное положение. А тут на Знаменке в Александровском училище собралось около трёхсот офицеров и юнкеров, студенты сбежались. Перекрыли подходы к Кремлю, насколько смогли. На Тверской «двинцы» с юнкерами схлестнулись. Убитые, раненые – в первом же боестолкновении.

Чепрасов перебивает:

– И какая коварность судьбы, представьте! Временные после февраля перетащили восемьсот арестованных из тюрьмы Двинска в «Бутырку», чтобы через три месяца те выпущенные из-под ареста «двинцы» стали опорой восставших большевиков и смели Временное правительство к чёртовой прабабушке.

Зельев продолжил:

– Наши алексеевцы проволочные заграждения установили на проходах в казармы. На крыше усадили пулемётчиков, по четырём сторонам – пулемёты в окнах первого яруса.

– Вдобавок толщина стен…

– Да, толщина стен и полное обеспечение провизией, водой, боеприпасами, вы понимаете, господа, могли позволить здесь продержаться до подхода основных сил защитников Москвы. Но основные силы так и не подошли.

– Да как же… Проклятие!

– Бои у «Метрополя», у Страстного монастыря. Оказалось потом, дольше всего продержалось наше Алексеевское училище. Чуть раньше сложили оружие кадеты – мальчики, двенадцатилетние дети. Полковник Рар…

Ртищев вскинулся, услышав знакомую по училищу фамилию:

– Владимир Фёдорович?

– Когда от фабрики Натана в Госпитальном переулке перевезли гаубицы, а из Мастяжарта…

– Из Мастерских по ремонту тяжёлой артиллерии? В бывших банях Шустова?

Ему нравилось произносить те слова – он бы и себе не признался, но нравилось, – словно прежнюю, понятную им троим жизнь восстанавливал.

– Да-да, от Шустова перегнали трёхдюймовки и стали проламывать стены снарядами. Пролетарии окопались по периметру казарм, из окопов стреляли. Сами бы они юнкеров не выбили, их встречали заградительным ружейно-пулемётным огнём. Но гаубицы, господа, гаубицы!

– На входе арки пробоина…

– Это вы, Ртищев, ещё по углам не видели, там сильные повреждения. По пулемётным гнёздам целились. Когда пушки загрохотали по обоим училищам, полковник Рар кадетам велел сложить оружие, переодеваться в штатское и просачиваться в город, по домам, к мамкам.

– Спас, значит… А сам?

– И сам ушёл. Он ведь кадетский корпус временно возглавлял. Находился в Москве на излечении после тяжёлого ранения. Говорят, из Лефортово прямиком в Кремль, примкнул к державшим там оборону. Потом слух прошёл, будто он в Риге. Но не берусь утверждать.

– Про Ригу и я слышал. Про полковника Рара, господа.

– А ведь тогда юнкерам удалось взять Кремль и Телеграф. Но большевики сумели поднять солдат. Революционные солдаты запрудили улицы города, возводя баррикады. Шли бои за мосты и вокзалы. По кремлёвской стене лупили трёхдюймового орудия. Товарищи Кремль изрядно отреставрировали.

– Про пушки мать и сёстры пересказали, как страшны удары. С Воробьёвых круч стрелял артиллеристский дивизион. В домах и дачах посуда ходила.

– На пятый день алексеевцы сдали три из пяти зданий казарм. Кадеты почти пять дней продержались, наши юнкера дольше, но итог один – у власти Советы. Трупы девятерых мальчиков свезли в Скобелевский морг. Их оттуда выкупал директор кадетского корпуса.

– Дед?

– Он самый, генерал-лейтенант Римский-Корсаков. Девятерых мальчиков выкупил и похоронил. Пусть хоронили их без почестей, но по православному. По городу ещё рыскали в поисках юнкеров и кадетов, но в морг не сразу заглянули.

– Зельев, отчего вы так близко знаете те восемь дней? Вы тогда здесь… и в морге…

Отделенный взглянул на Ртищева, на вопрошающе смотрящих со ступеней генерала и «прапорщика» и, ничего не ответив, прислонился к чугунной стойке крыши, устало закрыл глаза, мгновенно уснув сидя. Проживание заново тех дней вытянуло из него силы.

Вчерашний разговор, кончившийся внезапным сном отделенного, утром вспомнился в подробностях. Девять гробиков… Ртищев проснулся