Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

я – сопротивляюсь. Тяга к преодолению. Природное упрямство, необходимость доказать, выносливость сулили крепкость и закаляли, давали взлёт и силу духа выдать родителям окончательное: в военных не останусь.

Мысли про холод заставили пробудиться. А ведь только что снился вороной конь с обозначенными на лоснящихся боках внутренностями. Лектор обрисовывал органы белым мелом и разъяснял юнкерам, как нужно учитывать в езде строение лошади. Дрёма ушла, почувствовал, как затекла спина, налилась тяжестью поясница от сидения на карнизе. Холодно, почему здесь так холодно? И окончательно проснулся. Он – на плацу, августовские ночи полны печальной прохлады. Терзает мысль: что же дальше?

Рядом через спящих пробираются, с остановками на горячий спор, громко разговаривающие солдаты-часовые. У одного в руках велосипедный карбидный фонарь, у другого – железнодорожный, под стеклом и с высокой ручкой. Фонари горят, но в слабеющей ночи уже полутьмы не освещают, бледнея в воздухе. Один другому зло:

– Язык себе откуси.

Его напарник, без остановки почёсываясь, словно от крапивных укусов:

– Платоныч, отдай, да и в расчёте.

– Отстань, грю те. Укуси себе за язык.

– Да не виноват я. Глянь, развалились тута, шушваль… ну вывалилось… как не подобрать? Вертай взад.

– Не канючь!

Вспомнились училищные нижние чины – барабанщики, горнисты, повара, конюхи, уборщики, швейцары, натиральщики паркетных полов, вечно пахнущие смолянистой мастикой, – их уважительно-ласковое юнкерам: «ваше благородие», «вашество». И в ответ: «Братец, не в службу, а в дружбу…»

За два года несения службы Ртищеву дважды выпадала честь быть дежурным по училищу и здороваться с тысячей юнкеров – сердце заходилось. Самому тогда всего восемнадцать-девятнадцать – признаваться себе в восторге не желал. Сейчас он старше, но мудрее ли?

Всё-таки есть необъяснимая странность в том гене завоевателя, что встроен почти в каждого человека мужского пола. Ген вояки. Иной раз ратник понимает мозгами, логикой выстраивает ошибочность своего выступления, но он уже втянут в бой, в азарт драки, и рацио его отмирает. Ему по нраву жизнь в полях и окопах, кочевье, грубое мужское сборище, обновление животного инстинкта, замершего в городской мирной жизни. Ему сладок и терпок запах чужой крови. А приведи его в чувство, встряхни его Бог, уложи на больничную койку, тут он в девяноста девяти случаях из ста приходит в себя, слышит запах своей крови, какой ни с чем другим не спутать. Удивляется, чего это нёсся с томагавком по тропе войны. А теперь вот томагавк взять нечем и санитарная нянька кормит его с ложечки, подставив ледяную утку под задницу…

Рядом с Ртищевым досыпали тревожным сном уставшие от трёх лет войны мужчины, полагающие, что теперь дело спасения страны обойдётся без них, ждущие освобождения от морока, отделившиеся от происходящего. К последним относил и себя – к отделившимся. Но чего добиваются собравшие их здесь?

Над брусчаткой плаца, занятого вповалку спящими, вставал рассвет второго казематного дня – вторника. До семи утра нужно оправиться и из одного хвоста встать в другой. В восемь учётчики продолжат волынку. Он надеялся к обеду или, в крайнем случае, к вечернему чаю быть дома на Ноевых дачах.

К семи утра, за час до начала приёма, к учётным столам выстроилась очередь, которая прибавлялась с каждым часом. Ворота работали на вход, объявления в газетах угрожающе повторяли и повторяли указ, предписывающий офицерам явиться на регистрацию в Красные казармы Лефортова.

Регистраторы явились к полудню, разом, как в строй. Они задержались в штабе, находящемся по соседству – в бывшем Офицерском собрании. Велено ждать указаний. Но промаявшись в безделье, новых вводных регистраторы-учётчики не получили и в двенадцать дня отправились в казармы. Сами они жаловались друг другу, что с ними поступают несправедливо, держа на жаре по девять часов светового дня, не давая карточек учёта, чернил, разъяснений, а главное, поставив их – всего-то десяток – против гидры в несколько тысяч голов. Догадывались они и о возможности нарочной дезорганизации: попотчевать офицериков ожиданием.

Люди в толпе логически предполагали, что учёт ускорит их освобождение. Разумеется, они не могли знать: учтённые не отпускались до особого распоряжения и оставались тут же. А особого распоряжения, которого так все ждали – и арестованные и охранники, – всё не поступало. В двенадцать дня возобновилась процедура переписи, в два часа пополудни подвезли хлеб и наконец установили чаны с водой, к которым пристёгнуто по одной жестяной кружке. По непонятным причинам водопровод не работал. Немедленно выстроился хвост и к воде, пересекаясь с хвостами к хлебу, в уборную, к коменданту и к столам учётчиков. В три часа обещали выдать супу, но не выдали и в четыре. Суп, говорят, подвезли, но не обеспечили раздачу мисок и ложек – разливать не во что. К шести закончилась вода в чанах, а в хвосте не сосчитать сколько народу. Ртищев остановился человек за пятнадцать до кружки на цепочке, которая бесполезно висела сбоку пустой ёмкости. Двое солдат бранились с третьим, по имени Сидор, видимо, старшим среди них. Не могли решить, кому идти таскать воду. Ртищев вышел из очереди, собираясь предложить свою силу таскать. Хотелось что-то делать, а не стоять. Он уже не рвался к учётному столу, догадался: не в регистрации дело. И завершится тут непредсказуемо. Чем кончат? Не самым ли страшным…

– Сидор, тебя как по батюшке?

– Прохор Иваныч.

– А Сидор как же?

– То хфамилья – Сидоров, понимать надо.

– Ты бы, Прохор Иваныч, людям дал напиться.

– Не положена пленёным напиваться.

– Воды дай.

– Не положено.

– Как так? Жаждой пытаете?

– Нешто мы звери… Кабы звери, загрызли б…

В толпе чутко прислушивались к разговору двоих.

– Так где же вода?

– Чем черпать? Вёдер нету, понимать надо.

– Так найдите вёдра!

– Ты, ваш благородь, не командувай тута… Встань обратново… А то колючей проловкой ручки белые свяжем.

К ним подскочил молоденький паренёк в холщовой толстовке, по виду, едва прошлым годом из прапорщиков. И взвинченным голосом заорал на Сидора, выворачивая голову вверх и закатывая глаза:

– Не смеешь, свинячья морда!.. Как в дисциплинарных немецких лагерях!.. Мы не пленные вам…

Солдаты гаркнули на орущего: «Рот тряпками забьём». Сидор молча пырнул штыком. Попал в руку пареньку, тот закричал тонко, по-девчоночьи, зажав запястье правой руки ладонью левой, через которую сочилась кровь. Его подхватили за подмышки сзади и уволокли внутрь толпы под неодобрительный гул:

– Да что же это, господа?!

– В лазарет, господа, в лазарет!

– Красный Крест где?

– Только что барышни проходили.

– Куда?

– Туда.

– Это чёрт знает что такое!

– Русские русских…

Сидоров протирал штык тряпицей и повторял: «Нешто мы звери, кабы звери, загрызли б…»

Ртищев обернулся к столам. Пить хотелось нестерпимо.