Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

Между всеми здесь ощущалась чуткая вежливость, желание подсобить, попытки отвлечься, развеять тоску наступления «последнего дня». На жаре в такой скученности вот-вот можно было ожидать вшей, запаршивеют люди тут.

Регистраторы, не дождавшись своего начальства из штаба, бежали за любой мелочью к Свечкину. А тот что мог им дать, сам с начала лета неожиданно для себя объявившись в должности коменданта инструкторских курсов и перепрыгнув в неё из шефа бригады грузчиков Курской-Товарной станции, а прежде из вахтёра подшипникового завода? Комендант жил безвылазно в стенах училища, спал в промежутках между скандалами, днём и ночью на нервах. К нему шли разные люди – гражданские и военные за протекцией, за объяснениями, со взяткою и выкупом. В первый день по фальшивому пропуску внутрь прошла графиня Толстая и принесла из штаба ещё пять пропусков на выход пяти человек. Тех пятерых вывели. Какая именно из Толстых, никто не знал, но – Толстая. Пропуска стали давать только за подписью товарища Спасова, его секретаря и двух уполномоченных ЧК. Все в штабе и с ними комендант ждали Чрезкома, наделённого полномочиями Бога или Предревсовета. Но в ожидании мифического Чрезкома многим – и Свечкину – становилось ясно, что дело поставлено из рук вон плохо. Нет хоть сколько-нибудь порядочного питания как караула, так и заарестованных. Солдатам и курсантам инструкторских курсов дали днём супу с воблой. Но суп оказался настолько горьким, что есть невозможно. Ропот поднимался с двух сторон и вот-вот мог привести к катастрофе. Но плюнуть и уйти от наблюдаемой бессмысленности и куролесицы останавливала коменданта партийная дисциплина. Как давний член партии РСДРП(б) он поднимался с низов и дорожил новой должностью.

Свечкин судорожно названивал по аппарату, просил сообщить, когда ждать Чрезкома. Но после тех звонков становился всё недоумённее лицом. Прошедшей ночью нескольких учтённых офицеров уводили в штаб. Ночами в штабе самая работа. В четвёртом часу утра – новый инцидент: в казармы заявился пьяный секретарь Спасова, буянил, приставал к караулу, заставляя поминутно отдавать ему честь. Вцепился в водосток и орал: «Пусть меня расстреляют, я всё равно скажу… всё равно скажу…» И ничего не говорил, но перебудил едва заснувших обидным, хлипким сном задержанных. Солдаты не знали, как поступить: отлупить пьяного или стерпеть – начальство всё ж таки. Отвели к коменданту. Тот едва прилёг подремать, пришлось разбираться и под конвоем выдворять секретаря из казарм обратно к штабным в Офицерское собрание.

Назавтра требовалось определить наряд на уборку отхожих мест. Завтра организовать вывоз больного с неснижаемым жаром – доктор опасается тифа. Завтра выдать Красному Кресту пропуска нового образца. Завтра наладить подвоз воды. Завтра продумать, как мириться с Идой. Попала та под горячую руку. Тут же история с графиней и двумя барышнями-лазутчицами. И как не отказать, если вышла новая директива из штаба: прекратить выкупы. Ида принесла шампанское и слухи: в городе говорят, красные курсанты расстреливают пленённых в тире кадетского училища по соседству с бывшим юнкерским. Москва ропщет. Москва прознала про аресты. Говорят, задержано от семи до пятнадцати тысяч, а может, и больше. Говорят, сотрудниками ВЧК арестована сестра милосердия из неприкосновенного Красного Креста. А москвичи собирают помощь по питанию господ офицеров. До Свечкина и прежде долетали нелепые слухи, что арестованных будут вывозить пачками на Братское кладбище и там закапывать. Ида, конечно, наговорила чуши. Верно её зовут: «чудо-стерва» и «турка захваченная». А девушки её хороши. Эх, придётся расплачиваться воздержанием за отказ выкупить её знакомого офицерика.

Свечкин пил шампанское Mumm и снова звонил по аппарату. У открытого окна кабинета коменданта собиралась группа людей, не иссякающая ни днём, ни ночью. К Свечкину приходили за всем и уходили ни с чем. Приходили с надеждой, уходили в безнадёжности.

В начале седьмого вечера регистраторы дружно снялись с места, закрыв столы, и ретировались под охраной к разочарованию неучтённых. Возмущение вскипело с новой силой. Люди терпели неудобство, неустроенность, но ради ясной цели – переписи. Когда же перепись откладывалась, приходил черёд негодования. Но и на этот раз солдаты сдержали напор, встав в цепь, зло озираясь, грозно рыкая, чтоб отступили за столы. Толпа и столы уже смела, тут снова прозвучали предупредительные выстрелы. Никому неохота так по-дурацки расставаться с жизнью – отступили. И снова общая мысль: что будет?

В девять вечера привезли миски и алюминиевые ложки для раздачи первого, хотя второе блюдо не предполагалось. Суп оказался жидок, жиже некуда. На одного задержанного – тридцать ложек и кусок хлеба. Отсчёт количества ложек в одну миску и пересчёт, коли ошибся считальщик, мучительны для ожидающих. Суп остывал на первых пяти ложках.

У входа в корпусную церковь появилась кривая надпись мелом во всю стену: «Никто не взял Его, потому что ещё не пришёл час Его». И три креста рядом, что означало на юнкерском языке особую важность сообщения.

Ртищев повернул к двери каптенармуса, задача – пробраться к карнизу, как бы не остаться на земле в ночь. Но наткнулся на давишнего молодого человека в холщовой толстовке. Тот, раздобыв где-то жестяную банку и кружку с цепью, переливал из одной в другую жидкость и быстро-быстро сломанной палочкой замешивал тесто. На самом деле ни жидкости, ни муки у него не имелось. Но готовил он своё месиво перевязанной рукой так ловко, так взаправду, что невольно поверишь и ужаснёшься критическому состоянию психики человека. Вокруг «кашеварившего» собиралась молчаливая толпа. А тот месил и подливал, месил и подливал – «Всех накормлю мучной похлёбкой», – приговаривал, поднимая счастливое лицо с невидящими глазами на однокашников. Обе руки его изрядно выпачканы кровью, то ли от того штыкового удара, то ли от орудования острой палкой. Он, казалось, не чувствовал боли, иногда лишь вытирая кровяные ладони о толстовку. Вокруг пошли неуверенные разговоры: «За доктором бы, в лазарет бы…» А парнишка всё повторял: «Всех накормлю, всех…»

Перед глазами Ртищева закачалась стена и, казалось, сейчас рухнет, опрокинется на него вместе с поплывшим стеклом окна. Он отшатнулся от падающей стены, от кружка стоявших над заваривающим мучную похлёбку. Стал пробираться в свой угол на шатких ногах, но тут же был остановлен знакомым голосом.

– Что я вижу, что я слышу, козерог ползет по крыше…

Обернулся, вглядываясь в лицо задержавшего его за рукав.

– Изместьев?

– Ртищев! И вы в мышеловке?

– Второй день.

– А я сегодня с утра.

– Вот болваны мы.

– А что же при параде? Впрочем, даже одного генерала тут видел…

– Я двоих.

– Вы где обретаетесь?

– У каптенармуса.

– О, а мы у карцера. Тут ведь Зельев с Чепрасовым.

– Отделенный?!

– Ах, какой чудный случай! Идёмте же, идёмте, я вас сведу.