Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

выходил из здания реального училища, переделанного в советскую контору с непроизносимым названием Отдвсебюркомвоен, к ожидавшей его коляске с превосходной парой в одну масть. От Огонька слыхал, доктор перестал объявляться в госпитале, на повышение пошёл. Да и в истории с лефортовским позором его имя всплыло. Но от подробностей избавлен, нынче наши взяли моду всё скрывать от меня. Решил мимо пройти, да Спасов окликнул. Выглядит прежним образом: вальяжный, излучающий доверие, разве что северный взгляд пуще прежнего, должно, от усталости. Пересказывать ему весь разговор с попом не стал, нынче небезопасно и с самим собою делиться. Но пророческий сон попа пересказал. И тут же получил отрезвление. Ох и смеялся Спасов надо мной, ох и насмешничал. А я смотрел и будто другого доктора видел – опять нового, не того, что на фабрике у меня мужичков пользовал, не того, что песни с нами певал. Одни же песни пели, одним восходом восторгались, одной радугой?! Завёл он со мной разговор об издержках мировых перемен, об уничтожении контрреволюции, о коллективном будущем, о нравственном преуспевании общества, в которое, вот ей-богу, он так же не верит, как и в свою медицину. Однако убеждал меня, что колебаться преступно: мол, видно и без микроскопа, на какую сторону Истории вставать – на правильную. Откланялся я, скомкав, не вступая в спор. Пусть думает, что убедил. Но послевкусие от разговора осталось, будто непрожаренной свиной печёнки нажрался, с кровью. И вот что странно – доктор смеялся, а глаза его не оттаяли.

Жизнь назарянина Исуса, Спасителя, называет товарищ Егор устаревшим анекдотцем. Нет, Спасов не есть человек с фиктивной репутацией, не выскочка на красной пене. Мы с ним ещё в Ейске знались. Он тогда в профессию входил, бредил идеями спасения человека наукою, открытиями медицины, вечным бессмертием. Но бессмертием не религиозным, а естественным, физиологическим. И тут в Москве сколько лет он служил нашим домашним доктором, фабричным врачевателем, даже в приятелях состоял. И как же мог я проглядеть в нём то самое «беспокойство новатора», которое отличает представителей большевистского племени? Как мог не увидеть в нём спятившего реформатика-передельщика, что, по словам отца Северина, хотят солнце в мошонку затолкать? Разве что смешки да разговоры «Брось фабрику, уйди, эксплуататор, на покой» могу отнести к той тёмной стороне луны его личности, которой он ко мне изредка поворачивался. И вот на тебе – доктор Георгий Фёдорыч оказался товарищем Егором, приспешником большевиков, человеком-квипроквó, не последним участником лефортовского позора.

7. Узники Красных казарм

Он, кажется, так и не схоронил своего «шпака». Никак не мог привыкнуть к караулам и нарядам. В караул назначались по три юнкера часовыми, младший портупей-юнкер – караульным начальником, и вёл четверых разводящий. Чуть зазевался, ответил не по форме, не вовремя поднял оружие на плечо, не печатал шаг, не выдержал промозглого ветра – получай взыскание. Сперва ограничивались выговором ротозеям, потом ужесточали – давали наряды. Если не действовало, ставили под винтовку на час, лишали отпуска домой или сажали в карцер под арест. Ртищев дошёл лишь однажды до «под винтовку на час». Но наказание не исправляло, лишь ожесточало и подстёгивало. А жаловаться нельзя ни дома, ни в казарме – на смех поднимут. Если чувствительность прятать за молчанием, тебя назовут чёрствым, скучным, холодным, но зато никогда не узнают о твоей нежности к миру, запрятанной в солнечном сплетении.

На стрельбище ходили всё на ту же Ходынку. Пройдя немало кварталов Москвою, юнкерам приходилось сохранять ровность дыхания, метко целиться. Ртищев любил, когда выпадало идти в «сигнальщики», флажком из укрытия показывать попадания и промахи. Его дразнило жужжание пуль над головой. Стреляли стоя, с колена и лёжа по неподвижным мишеням, другой раз – лёжа по движущимся мишеням и в конце – по внезапно появляющимся мишеням. Однажды пуля пробила его флажок и чиркнула по кисти, содрав кожу. Он досидел до последнего выстрела, и лишь когда капитан привёл стрелков к круглым призовым мишеням, обнаружилось, что сигнальщик необычно бледен и не может остановить кровь. На следующий день посмотреть на «молчуна» приходили господа старшие даже из других рот.

Запомнилось и хорошее в училищной жизни, к примеру, летние лагери, вылазки после отбоя на дачи в Серебряном Бору, порхающие гимназистки на каникулах, заворожённые военной формой, и отмечания важных календарных дат. Главное училищное торжество – День памяти иконы Казанской Божией Матери. Каждый год широко праздновали Пасху. На Крестном ходу в корпусной церкви сам начальник училища, офицеры с семьями. Дьякон-бас ведёт пасхальную службу. А на плацу после сигнала горниста в тысячу двести одну юнкерскую грудь поётся молитва: «Очи всех на Тя, Господи, уповают» и «Благодарим Тя, Христе Боже наш». А командир первой роты с фельдфебелем по традиции едут в столицу христосоваться с самим Царём и Царицей, где получают в дар училищу по золотому яичку с государственным гербом и драгоценными камнями.

Или вот памятное празднование в расположении, на зимних квартирах, дня Тезоименитства Наследника-Цесаревича – шефа училища. Классы тогда превращались в буфетные и танцевальные. Манеж украшался еловыми ветками, гирляндами из лилий, померанцем в кадках и лимонными деревьями. На выстроенной на плацу сцене ставились спектакли силами самих юнкеров, попеременно играли полковые оркестры. Открывал праздник торжественный молебен и парадный проход. По сторонам каре двора били фонтаны из духов и одеколона, подаренных парфюмерными фабриками бесплатно для распространения своей марки. А в гостях московские институтки с их наставницами. Белые фартуки, лёгкие платья, атласные банты. Вечером после постановки – бал в зале сбора. В манеже угощения, скамейки среди аллей зелени. Гуляние до полуночи. Эту часть праздника Ртищев недолюбливал – ему нравилась подготовка, превращение строевого плаца в зимний сад, сборка-разборка конструкций.

На службе бывало зябко и одиноко, бывало стыдно, когда не мог на кавалерийских занятиях с первого раза взять препятствие. Команда «Перемена направления на барьер. Ма-ааа-рш!» выводила из равновесия, хорошо, не выбивала из седла.

Наведывался в конюшни, прикармливал объезженного жеребца, слушал подсказки конюшего, тёртого мужика из вологодских. Добился своего, и потом мускулистый жеребец исполнял кабриоль на спор, за что, впрочем, попало от воспитателя – кто-то донёс.

Зато запросто получались упражнения на гимнастических снарядах: кольцах, брусьях и прыжки через коня с ручками – тот конь ему подчинялся. К гимнастике приучил отец, одно время состоявший в обществе «Русского сокольства». Да, в училище бывало стыдно, голодно, бывало и холодно, морозили руки и ноги на зимних манёврах. Теперь понимаешь, те два года на одной мальчишеской дикости, дерзости и лихости вынес: всё нипочём, вы – испытываете,