Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

– Предъявить документы начальнику!.. Вот они, товарищ Егор…

– О, так вот что за лазутчицы! Евлампия Павловна? Агния Максимовна? Их документов мне не нужно… – рассмеялся Спасов. – Давно ли, дорогая Евлампия, поступили на медслужбу?

– Давно ли, доктор, вы тут… в этих?

– Проходите.

Георгий Фёдорович отступил и, к изумлению ординарца и сопровождающих, любезно пригласил барышень войти. Целый час продолжалась беседа втроём за чаем, к которому девушки не притронулись, отказавшись также и от тельного из осетрины. Сперва шёл любезный разговор, девушки обрадовались знакомому лицу и ясности своего положения – с ними ничего плохого не случится. Далее беседа пошла труднее; узнав, зачем они явились, Спасов наотрез отказался помогать, сообщил о случаях выявления контрреволюционного элемента, двоих уже увезли отсюда, из Офицерского собрания, в ВЧК на Лубянку, в здание бывшего страхового общества «Россия». С остальными разбираются, потому как офицеры царской армии – вредоносный элемент для неокрепшего пролетарского государства, подлежащий перековке или уничтожению. Наконец аргументы закончились – все трое остались недовольны друг другом: Спасов заносчивым тоном Евлампии, Евлампия – циничностью доктора, Агния – обоими, их перепалка не приводила к результату. На словах доктора «эликсир очищения общества» она стала внимательнее вслушиваться, прекратив оглядывать кабинет с разнокалиберной мебелью.

– Да, именно! Есть сведения, что на Ильича готовится покушение. А днями Добровольческая армия заняла Екатеринодар, да, мамочки мои, фактик! Бегут отсюда и встают против нас ваши офицерики. И лучше нанести врагу упреждающий удар, потому как в сердце Родины – в столице её – окопались тысячи внутренних врагов. Динамит под Китай-городом!

Поверх пикировок Лампы и Спасова к Агнии враз пришло понимание бесполезности спора – ведь перед ними и есть тот самый, кого отец называет спятившим, тот самый «реформатик», через колено ломающий человеческие жизни ради нового осчастливливающего проекта – диктатуры пролетариата. Все остальные слои общества пролетариату лишние – «чужая кровь». И все чужие по крови вынуждены стать наблюдателями и свидетелями внезапного массового психологического эксперимента; мало кому удастся из наблюдателей и свидетелей не перейти в участники. Спасов – не случайный попутчик, он – идейный. Убеждённая в правильности своей догадки, Огонёк не знала, как кончить ночную бестолковицу. Но разговор, начавшийся со старорежимного «Чем могу служить?», закончился крикливо-новорежимным «Республика не потерпит!»

Спасов распорядился немедленно выпроводить барышень на улицу и близко не подпускать к зданию Алексеевского училища. Надо же, женщина с идеально красивой спиною – и враг. Велодог, естественно, не вернули.

Уходя быстрым шагом от сверкавшего всеми окнами здания Офицерского собрания, девушки заметались: куда, как им дальше по темноте. До трамвая далеко, да трамваи и ходят через раз.

– Лошадей надо нанять.

Время за полночь. А когда навстречу попалась всё та же колымага с не внушавшими доверия кучером и лошадкой, кружившими в поисках пассажиров, обрадованно плюхнулись на сиденье и велели везти обратно на Лаврентьевскую. Сперва бурно обсуждали переделку, в какую попали, и что «Спасов у них!». Потом замолчали, удручённые бессилием помочь Ртищеву. По пути встретили патруль из трёх человек с винтовками. Но, видимо, колымага с впряжённой доходягой и понурые сёстры милосердия не вызывали живого интереса – их не остановили.

– Ида! – вскрикнула вдруг Лампа, едва проехали патрульных на обочине.

– Да! И как я сама не догадалась?! Эй, возчик! Любезный, поверните-ка на Фортунатовскую, к лавке дамского товара.

Огонёк заметно повеселела.

– Лампочка, милая, ты намного сообразительнее и смелее меня, вот такое у меня о тебе мнение.

– И это всё?

– Ну, ещё немного железная.

– Как это?

– С металлическим привкусом.

Дневник отлучившегося

По грустному поводу собралась на днях вся наша грибница – Лещова вызволяли. Как приятно сердцу видеть всех вместе! И прислуга лицами светилась. Так иной раз неприятности непостижимым образом оборачиваются радостью.

Если Глеб с Манечкой решатся от нас уйти, пойму их, быть в услужении, беспрекословно подчиняться не всякая натура выдержит, тем более когда перед ней замаячила непознанная свобода. «Тяжело быть упаковочной соломой вокруг фарфорового сервиза», – говорит циник Спасов. Но я услужающих никогда не притеснял. И вживе представляю, понимаю тех, кто своего дома не выстроил, кто бездетен, кто холост, кто не плодороден. Праздную женщину понимаю. И Тасю-Козочку понимаю, беспомощную. Никогда не пойму тех, кто не умеет любить. Прожить жизнь, не будучи ни разу в искренней любви?

Секретаря Ртищева я раньше не понимал. Лампу не понимал. И тех лицедеев из её «вертепа»: судейкиных и кузминых, толстых, сомовых и добужинских лучше вдруг понимаешь из наступившего времени. В их арлекиниаде чувствовался нынешний балаган со зверским лицом. Мне прежде те казались бездушными, а механическими людьми вышли другие – нынешние предводители. А шуты вышли мудрецами, что кривлялись лицами и, как кривыми зеркалами, отражали искажения действительности вокруг. И ведь никого не умудрили, не спасли, и сами вряд ли спасутся. Собирали злую красоту, ёрничая, и в том красивом зле потонут, сердешные.

Бездушными механизированными людьми оказались трибуны, пришедшие на смену, люди коллективного будущего, кому декадентствующие шуты-балаганщики расчистили путь, обрушив веру в устои, в самодержавие, обсмеяв и оплевав прежнее.

Заходил Ртищев, чтобы сказать: «Ехать вам надо. Москва теперь разобранная на части, на случайные вещи». Я сперва не понял его. Не сообразил, откуда те «случайные вещи». А как он ушёл, догадался: Москва ведь нынче – склад свезённых вещей, какие выдают бесплатно. Люди исчезают, как вещи. Кровавая пачкотня грядет. И пачкуны наготове.

Теперь что же, ходить на службу в собственную мануфактуру под названием «Освобождённый пролетарий», где делами заправляют каторжники-братья Асинкины? Отмечаться в контрольном столе учёта? Спрашиваю, кто вас уполномочил, учётчики? Говорят: самовыбранные. Выслушивать мою правду они не станут. Прежде я умел вести своё суконное дело и содержать тысячный штат, а при новой власти потомственный почётный гражданин, поставщик Двора Его Императорского Величества подвергнут сомнению, отставлен. Так решает комиссия. Что за комиссия? Да самовыбранная! Сработали скоро, как и положено при пролетарском режиме: вынесли и постановили меж собой, на троих. Четверть часа, и решён вопрос векового дела по производству ста пятидесяти сортов ткани. И как не восхититься комиссией: решают чужое, как своё, полностью убеждённые в собственной компетентности. Щёлкают по носу фабриканта, контролёры. На что опирается их нахрапистость? На слово: «можно». Ещё два года назад, нет, полтора, да ещё год назад никакие решальщики никакого стола контроля фабриканту не придумали бы. Даже самовыбраться бы не смогли. Их бы освистали свои же, их ровня из цеховых зашикала бы. И на что же встарь опиралось рассудочное поведение? На слово: «нельзя». Вот и вся разница. Разница в воздержанности и вседозволенности.