Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

– Ты корзину ейную проверь, – указал «верхний» через окошко.

Проверив корзинку сестрички, солдатик обнаружил провиант под лекарскими материалами. Огонёк отдала две спелые груши – вложила в ладонь с загрубевшей кожей. Не открывая ворот, её ввели внутрь сводчатого помещения под аркой. Один солдат остался на посту, заперев внешнюю дверь с окошком, другой провёл спутницу через внутреннюю дверь. Агния попала на двор, и перед ней открылась картина: на расстоянии метров трёх от ворот, во всю площадь квадратного плаца, на брусчатке под открытым небом скоплено огромное множество мужчин. Свободное пространство у ворот охраняли вооружённые люди. Одному из них караульный велел пропустить милосердную сестру. Проникнув внутрь толпы, Агния стала продираться в указанную ей сторону, к лазарету. Неожиданное зрелище: вокруг, почти вплотную друг к другу, расположились, кто сидя, кто лёжа, кто стоя, сотни людей. Кто спит прямо на брусчатке с задранной рубашкой, кто на расстеленной шинели лежит, глядя в небо, кто с вещмешком под головою свернулся калачиком и вперился в десятки сапог вокруг своего лица. На ходу приметила под одним человеком чурбачок, под другим камень-валун, на который, кажется, садились по очереди. Но большинство почти неподвижно стоят.

Многие в гражданской одежде, в кепках-восьмиклинках, мятеньких пиджаках, резиновых макинтошах, бесформенных пыльниках, стёганых полукафтанах, один попался в ватном бешмете. Но, оглядевшись, она поняла: есть мужчины и в офицерской форме.

Во двор, помимо входа в караулку, выходило несколько крылец, возле которых стояло по часовому. Перед Агнией расступались, отпускали необидные шуточки, кто-то предлагал помочь с корзиной, многие грустно улыбались мельком, другие просто не замечали. Поравнявшись с ней, отмахнул честь алексеевец со значком красной эмали на груди и стал дальше пробираться. Лица в общей массе оставались одинаково встревоженными и ничего не выражающими, кроме ожидания. Наконец добралась до угла, где выгородили место для лазарета. Люди маялись здесь весь день. На её глазах произошёл инцидент. К старенькому доктору, с разведённой на клинья седой бородой, подошли два бойца с винтовками. Они кого-то искали, показывая на дырявую, по низу выгоревшую на солнце ткань, какою завешен был от посторонних временный лазарет. Послышался неожиданно высокий, нарочно нервический голос доктора: «Какая жопа вас прислала? У меня тут и тифозный, и самоповешенный, и с малярией, и с диареей. Вам которого? Забирайте всех и сами лечите!» И не дал зайти за занавесь. Бойцы ретировались.

Оставив в лазарете медицинский материал к большой радости доктора и старшей сестры, облегчив корзину, попыталась узнать у коллег, по какому принципу во дворе каземата размещены люди. Но ей ничего вразумительного не сообщили – системы нет, разве что некоторые офицеры-однокашники самостихийно объединяются по родам войск. Ей примерно указали путь к расположению военных музыкантов. Это оказалось место по диагонали от лазарета, и Агния со своей поклажей стала продираться туда. Помощь её в лазарете не требовалась, на самом деле там оказалось всего двое больных: один – ослабевший от непрекращающейся несколько часов диареи, другой – с жаром и лихорадкой. Толпа расходилась волнами, пропуская её из одного угла двора в другой. Многоголосый непрекращающийся говор, прочный запах табака, мужского нательного белья, человеческого пота, сосредоточение любопытных глаз на женском теле и притом нежно-вежливое «сестричка», старание освободить дорогу меж людьми, помочь проходу.

На Лещова наткнулась случайно, уже отчаявшись, потому что в том углу, куда с таким трудом пробралась, военных музыкантов не было. И, бессистемно кружа по каре двора, слушая обрывки разговоров, она не ожидала, что усилия увенчаются успехом. Но её остановил тоскливый мотив в середине небольшого кружка, что вполголоса тянул:

Ныне Господь нам послал испытания.

Настал час борьбы роковой.

Дружно солдаты на зов государя

Двинулись мощной стеной.

Батюшка-царь произнёс только слово,

Русь, как один человек,

Стала на всякие жертвы готова.

Будем бороться вовек.

Будем бороться за веру святую,

За Родину и за царя…

Тесный кружок слушавших возле поющего пропустил сестру милосердия. Они с Лещовым одновременно увидели друг друга через голову сидящего с гитарой. Протолкались навстречу, обнялись. Рядом хвалили: вот супруга у вас, ротмистр, героическая. Не объясняя истинного положения дел, Агния стала раздавать провиант из корзинки: сало, яйца, хлеб, груши. Жадно делили воду и молоко. Лещов собрал свои малые пожитки и под добрые пожелания «жить до старости» спешно двинулся за свояченицей. Агния вела его обратно к отгороженному углу лазарета. Корзина её пуста. В лазарете быстро договорились с понимающей старшей сестрой, та дала двух санитаров-носильщиков и ротмистра уложили на носилки. У входа в караулку их перехватил один из прежних знакомцев – «нижний» солдатик, что обыскивал. Заподозрив здорового человека в старательно изображавшем больного, солдат готов был поднять шум. Но Агния, отведя его в сторону, сняла с шеи золотую цепь с медальоном-иконкой «Ласкание Марии» и вложила в красную, грубой кожи ладонь.

– Эй, сама! А ты бедовая, забрала сваво жаниха-то… Молодца, сама!

– Что ты, братец, то больной, в лазарет везу. Не тиф ли…

Солдат не отвечал, но глаза его всё понимали. Провёл санитаров с носилками другим путём, остерегаясь в караульной напороться на старшего развода. Подошли к едва приметной двери в углу здания и, протиснувшись тёмным пустым проходом, сестра милосердия и военный поспешили на улицу; санитары повернули обратно ещё на входе. Когда выбрались наружу, день уже убывал; по своим надобностям шли рабочие люди, проезжали авто, где-то гремел граммофон. У ворот входной арки и задолго до неё скопилась очередь из пришедших на регистрацию. В толпе мужчин мелькнули платочки и две женские шляпки – провожатые. А справа наискосок фыркали застоявшиеся лошади и сидел готовый всякую минуту удирать от погони кучер. Никакой погони не ожидалось. Лещов в штатском пиджачке, высоких сапогах с заправленными в них галифе уселся рядом с девушкой, сказал в спину возчику: «Трогай, отец». Склонился поцеловать Агнии руку: «Спасительница», – и непроизвольно дёрнул лицом. Тик у Лещова усиливался в нервозной обстановке.

Пролётка привезла их на Лаврентьевскую к дому 12 – там все Грибовы, весь большой круг. В напряжении ожидания дочь Максима Андреевича, жена Лещова, уже представила себя вдовою; ей стало дурно, её отпаивали водой и давали нюхать нашатырю. Вернулся и сам Грибов, чертыхаясь и казнясь, что вообще пошёл к кожевеннику, да ещё стал его просить о зяте. Жёлудь ломал комедию, пыжился, надувал щеки, трижды предлагал угостить коньяком, так ни разу и не достав штофа, а под конец выяснилось, что и его дела плохи. Контору тот свою продал