Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

пишет: «В толпе читают надпись, как в 1812 году, во время неприятельского нашествия, “Твердыня сия почти вся была разрушена подрывом неприятеля, но чудесною силою Божией святой образ Святителя Николая, здесь начертанный на самом камени, и не токмо самый образ, но и самое стекло, прикрывавшее оный, и фонарь со свещою остались невредимы”». В полдень Патриарх в золотой парче с духовенством и певчими выдвигается через толпу к Никольской башне и ещё час служит на виду у всей площади и близлежащих улиц, куда продолжают стекаться москвичи. Вооружённые солдаты смотрели на людское море между зубцами на кремлёвской стене. Народные хоры пели повсюду. Отток пошёл по окончанию службы, после двух часов пополудни, а после трёх поредевшую толпу принялись с площади гнать патрули: «Сходка кончилась, товарищи! Товарищи, освободите площадь, не мешайте проходу других граждан». Грандиозное событие и явление чуда жило во мне с месяц, пока иные дела наплывающие не вытеснили его из ума, а из сердца оно и по сей день не ушло. Пускай красная Москва видит, сколько тут православных христиан имеется. «Известия» пишут, дескать, то «тёмный народец» за попами пошёл, а я вижу тут единство чистых сердец и русскую соборность. Один храм может вытянуть уездный городок, один уездный городок может вытянуть всё отечество со двумя столицами.

Висит над всеми нами вопрос: каких будешь? Из поповских или беспоповских, из поморцев, белокриницев, часовенных, кулугуров, беглопоповцев, федосеевских, из некрасовцев, семейских и страннических, белозерских, беловодских, белогорских, молокан, скрытников, лучинников, каменщиков, австрийцев или бегунов, окружников и неокружников, «по проезжающему священству» – неважно постановление твоё откуда и место выхода. Согласие между нами важно, понимание, совпадение хода мыслей по отношению к смертным грехам. А не лозунги, не шерсти, не пряжи, не станки, не капиталы и завещания. Согласие важно в одном: можно или нельзя.

И вот, поди-ка посмотри, призывали спятившие передельщики рабочий народ от станков не отходить на Паску да на Николу Вешнего, а народ – разночинный народ, не единый – праздник всё же отметил. Лавки и магазины с полудня закрылись. Фабрики и заводы стояли. Некоторые казённые учреждения отработали лишь полдня, служащие их массово отпрашивались на молебны святому, явившему чудо лика своего сквозь прореху красного транспаранта. А ведь всем им грозили карой военного времени. «Эсэсэрия, Большевизия – страна неограниченных неприятностей», – так, слыхал, говорят о нашей Родине.

5. Охота на Москве

Дом с утра бурлил безрадостными новостями. До завтрака нагрянули Бушины-«кукольники» и рассказали, что вечером задержан и препровождён в Красные казармы младший зять – Лещов, служивший до отставки в барабанщиках военного оркестра Московского гарнизона. По Москве властями отдан приказ бывшим офицерам явиться в Алексеевское училище в Лефортово для регистрации. Что означала та регистрация, никто не знал. А когда офицеры со всего города стали стекаться к месту учёта, их задержали, пленили, закрыв ворота на выход.

К полдню подъехали Хлебовы-«законники» и подошли «наследники», но не в полном составе – один Илья. Стихийно собрался семейный совет, на котором отсутствовали лишь арестованный и Лампа. Сестра Огонька, с ночи не смыкавшая глаз, наплакавшаяся и оставившая возле детей няньку, непонимающе на всех глядела, будто не хотела верить, что это происходит именно с ней – муж арестован. После разного рода предложений от «выкрасть» до «подкупить» остановились на двух: Максим Андреич отправляется к Жёлудю, тут неподалёку, на Генеральную – у того вроде бы связи с красными, и не стоит сейчас пренебрегать любой возможностью; а Огонёк с Манечкой в форме сестёр милосердия идут в казармы, пытаясь проникнуть за их стены. Там понятнее станет обстановка и пути вызволения зятя.

Когда план утвердили, Огонёк, возбуждённо передававшая Тасе на втором этаже ход семейного совета, никак не могла отыскать горничную ни в гардеробной, ни в светёлке на антресолях, ни в полуподвале кухни. После долгих поисков та нашлась в уборной для женской прислуги с бледным, сырым лицом. Выяснилось, что Манечка категорически не желает идти в казармы к военным. Уговоры Агнии Максимовны и увещевания Таисьи Осиповны действия не возымели. Манечка сказалась больной, живот прихватило, и отпросилась к себе в комнату под чердаком. Огонёк посылала за лекарством к провизорше, Глеб отнёс Манечке лекарства и от экономки отвар корня барбариса. Тася-Козочка страшно переживала, что не годится для такого дела, на которое спокойно и деловито собиралась в её присутствии Агния.

Вдвоём они уложили вниз корзины бутыль воды, бутыль молока, две буханки хлеба, завёрнутый в пергаментную бумагу шмат сала, пяток груш и десяток варёных яиц. Покрыли провиант сложенной в два ряда марлей. А сверху на марлю пристроили скрученные бинты, термометр, корпию, склянки с йодом и мазями. Накинули расшитую столовую салфетку с инициалами «М.Г.» – Максим Грибов; корзина вышла увесистой. Не дождавшись возвращения Грибова с Генеральной, велели Глебу поймать пролётку и отнести туда корзину. Ехать предстоит в бывшую Анненгофскую рощу Лефортова, место, запечатлевшееся в народной памяти как проклятое, уничтоженное когда-то невероятной силы ураганом.

По дороге Агния разоткровенничалась, виной нервозность. А возница попался серьёзный, проявил уважение к её сестринскому убору. Она остановила пролётку на Лефортовском Камер-Коллежском валу, не доезжая до угла здания, где за поворотом вход в казармы – казематного типа здание в форме каре. Возница, спрыгнув с козел, выгрузил корзину на тротуар. Благословив в смущении беглым полукрестом пассажирку, направил лошадей на разворот, чтобы встать с другой стороны вала и в отдалении дожидаться возврата её, дай Господь, не одной. На доброе дело идёт, Божье: из-под ареста вызволять. В кулаке зажал «керенки» по сорок рублей, вперёд врученные за ожидание. Временного правительства с полгода как нет, а валюта его ходит. Да ныноче каких только денег нету в обороте – аж до почтовых марок дошли. Нарезают листами и дают в счёт заработка, а ты режь на марочки и думай, где у тебя такие деньги примут, а где на смех поднимут да прогонят.

С тяжёлой, оттягивающей руку корзиной вошла Огонёк под свод арки глубиною метров в шесть, оканчивающейся коваными воротами с острыми навершиями. В стороне приметила небольшую кучку людей, что-то жарко обсуждающих.

Ворота на замке, едва собралась дёрнуть железную створку, как сбоку в стене отворилась дверь с окошком, оттуда по приступочке спустился солдат, а другой сквозь дверное окошко размером с голову остался наблюдать за товарищем.

– Чего вам тут, барышня? – спросил «нижний», цепко разглядывая молоденькую сестру милосердия.

– А барышень отменили, – перебил того «верхний».

– Мне бы пройти, братцы.

– Там вроде есть вашего рода-племени… Две сестрицы да два медбрата и дохтур приезжий с ими.

– Я из Красного Креста. В помощь.

– Ну, коли