Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

и сведи итоги». Была фабрика – каково наследство? Что осталось? Что с собой заберёшь? Война пришла – взяли мы другие территории? Защитить народы хотели – не разогнали ли их? Вооружившись, победили мы? Своей земли, зайдя на чужую, не потеряли ли?

Трудные вопросы, но разрешимые. Задаваться ими душеполезно. Бог, кажется, и Сам никак не поймёт человечество. И человечество не разумеет Бога, и само себя не понимает. Некоторые люди попритихли, меньше сделались. Другие, напротив, вытянулись, разрослись, загремели. Но всё больше людей вынуждены отмалчиваться. Их спокойные, трезвые голоса пригодились бы эпохе, но глохнут в подворотне. Потому что всё больше тех, кто в омерзительной прыти накидывается на не заговорившего громко, на промолчавшего: ага, не поддержал, стало быть, иначий!

Про Февральскую революцию думали – постановка, розыгрыш, нарочно пугают, показать хотят: вот оно как может быть и даже хуже, возьмитеся за ум, человеки, на царя не ропщите, на сытую жизнь не пеняйте. Не поверили, не образумились. Императора вышучивали, анекдотцы про него слагали. На Вербных базарах «морских жителей» продавать стали – фигурки в жидкости. «Надоело, господа, сидеть без толку, не купите ли у меня чёртушку Николку?»

А как в октябре семнадцатого переворот свершился, так вразумились, попятились, да поздно: несчастье счастью конец положило.

Нынешним годом, восемнадцатым, сказывают, уехал из Страны Советов авиатор Сикорский, бежал нефтяной магнат Нобель, отплыл хлеботорговец Рахманов, за ним – банкир Каменка, внук московского городского головы Третьяков, хлопкоторговец Коншин. Раз такие дельцы сломя голову сбегают, то остальным, пожиже, и сам Бог велел. Посыпались новости о наших, староверских купцах. Выехали из страны Шутовы, Хомутниковы, Свищёвы, Слемзины, Кабылины, Селезнёвы, Шелапутины, Подшиваловы, Буфетовы, Штукины, Сапожковы. Строитель железных дорог, шелкоторговец, «русский Медичи» Мамонтов нынешнею весною во цвете лет преставился. А мануфактурщика Второва и вовсе убили в собственном кабинете. Что осталось от него? Дома на Тверской, дачи в Сокольниках, раздёрганный капитал. Немирович-Данченко, говорят, распродаёт фамильную библиотеку и личную обстановку. В Ялте жену Достоевского схоронили. Ну, тут и говорить нечего, останутся мемуары – след на века. Особняком стоят слухи об умерщвлении большой императорской семьи сразу в нескольких городах. Ещё не осознанное мною событие, неизбывное горе – уход разом, семьёю.

«Теперь всякий сядь и сведи итоги».

4. Ушла радость

Жить в городе, но среди мира природы, быть близким к её простым, на первый взгляд, и невероятным, на второй, проявлениям, свидетельствовать жизнь птиц, насекомых, ящерок, мелких зверушек, лучей в хвое, ручья из-под пня, как объездчик в лесничестве, быть максимально укрытым от мира кентавров – всадников в коже с красными звёздами на шлемах – неоценимое везение для человека штатского, каким считал себя Ртищев, не принимающего переломного времени с его подымающей радостью.

Тот, кто вёл спасательную полярную экспедицию, кто искал пропавшего российского исследователя севера Эдуарда Толля и совершил географический подвиг, лейтенант Императорского флота Колчак, нынче – контр-адмирал и, по слухам, возглавляет сопротивление Советам. Он вполне мог бы продолжать заниматься своими открытиями прослойки пресного льда под толщей морского, обнаруженной в 1903-м, поисками пропавших экспедиций, мог остаться в истории Колчаком-Полярным, мог быть тем самым объездчиком в лесничестве – но вместо всего того собирает поход на красную Москву и руководит массовым уничтожением одних людей другими. И тем притягательно любопытно время Больших Перемен, что невероятными экспериментами выводит человека на иные тропы существования, меняя его прежний статус, делая из географа-путешественника – командарма, а из пальтовщика-швейцара – агитатора-пропагандиста на бронепоезде.

Олегу Львовичу без труда и мучений даётся понимание своего места в обновлённой стране. Он твёрдо убеждён: ценность права свободы и значимость самого человека и есть суть всех вещей. Поэтому навязываемые новые учения ничего не добавляют к его жизненной азбуке. Библия для его жизни давно написана, и нечего в ней менять. Но в том и состоит сущностное расхождение его с новым временем. Новые отдельного человека не замечают под идеей больших перемен для человечества.

Смена занятий привела Ртищева на сейсмическую службу метеорологический обсерватории, укрывшейся, как и бедемаровская опытно-лесная дача, под крылом Петровской сельскохозяйственной академии. Тамошние метеорологи были призваны на фронт и не вернулись после заключения мира. Высшим руководящим органом объявили Сейсмическую рабочую комиссию, располагавшуюся на Кузнецком мосту в изъятом особняке и оттуда инструктировавшую служащих, не подчинявшихся местному бедемаровскому начальству. Такова пролетарская логика, вполне устраивавшая вновь принятого в штат. Сотрудникам выдавали транспорт для разъездов, ежемесячный паёк и жалованье, которого едва хватало до следующей выдачи, но всё же регулярное.

В Российской Империи «до несчастья» было учреждено более двадцати сейсмических станций, но московской не существовало. Рабочим государством поставлена задача: создать станцию в Москве, хотя тут больше ста лет не зафиксировано землетрясений. А по сравнению с форшоками, замеченными на Кавказе, в Сибири и на Урале станциями «Тифлис», «Иркутск», «Екатеринбург», созданными ещё в царской России, в Москве вообще – зона тишины, если не брать в расчёт форшоки политические. От московских тычков качается вся конструкция – весь земной шар.

На опытно-лесной даче уполномоченный, сам, кажется, недавно в этой роли, вручил список измерительных приборов, числившихся за сейсмологами-грозоотметчиками. Два новичка, почти одновременно подрядившихся на работу, Урванцев и Ртищев, пробежавшись по списку взглядом, сошлись на том, что ни они, ни уполномоченный, ни центр не обладают точным пониманием всего спектра обязанностей. В списке значились безродные и бесприютные, будто свезённые из разных мест, нивелир для геодезической съёмки, электромагнитный сейсмограф горизонтальных колебаний, бинокль Швабе для наблюдения за лесным массивом в городе, барограф, зонд для изучения влияния затмений на высшие слои атмосферы, барометр-анероид, какое-то устройство без названия, вырисовывающее диаграммы на барабане. Им вручили потрёпанный энциклопедический словарь братьев Гранат, велели изучать разделы: климатология, океанография, орография, геохимия. Мареограф с поплавком для установления на водной поверхности особенно впечатлил Ртищева. Море в Москве – давняя их с Глебкой мечта, но, если сюда подкатит море, город оно затопит, уничтожит, как Везувий Помпею. Нет, не впрямую, а фигурально: Москва Москвою не будет.

И как пригодились знания, почерпнутые в училище от преподавателей химии, математики, географии, военной топографии. Ртищев помнил опыты с вертикальным и горизонтальным сейсмографами Голицына, которые в моменте исследует все три сферы – земную, водную, воздушную, регистрируя изменения по высоте и на плоскости. Князь Борис Голицын изобрёл датчик-преобразователь, превращающий механические колебания в электрические и передающий сигналы на расстояние. И молодое пролетарское государство смело пользуется приборами, разработанными и собранными царской Академией наук. Все эти удивительные тонкие приборы снимают данные, передают чувствительность боли земли. А земля сейчас больна.

Ртищев и Урванцев попеременно ездили на точки Лосиного острова, снимая данные с