Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

за все годы раз-два и обчёлся. Дело моё строилось на тех же семи правилах, что и у других староверских купцов: уважай власть, будь честен и правдив, оберегай право частной собственности, люби подневольного человека, будь верен своему делу, живи по средствам, будь целеустремлен.

Прежде со мной на фабрике каждый поздороваться спешил, на глаза попасться, о делах расспросить. На «ты» обращались, как в старообрядчестве принято. Ведь одному я – кум, другому – крёстный, у третьего – в посажёных отцах на свадьбе. Был я им заимодавцем, а не ростовщиком. Сколько выдал, столько и спросил, без процентов. А некоторые из старых работников, на фабрике у меня трудясь, сколачивали капитал да мне же и приносили на хранение до поры, чтоб с банком не связываться. А в нужное время – к женитьбе сына, к постройке дома – забирали свою наличность из общей кассы в целости и сохранности. Факт ведь? Факт, было. Нынче отворачиваются и доброго здравия желать перестали. Улицу переходят, чтоб глазами не встретиться. А некоторые смотрят так злобно, искоса, словно прицеливаются.

Большевики чем народ купили? Не лозунгами, не законами, а емелиной болезнью, выявив её бациллу у каждого к ним примкнувшего. Предложили получить благополучие дуриком, дармовщиной, пенкоснимательством, нахрапом. Не путём мучительного труда, длительного созидания, а путём перераспределения благ. Немедленного. Кто ж откажется причаститься благам буржуйской жизни, вроде бы ненавистной в целом, но такой желанной для себя самого? И каждый обманувшийся имеет мыслишку: кабы я ходил в тех буржуях, в хозяевах фабрички, мануфактурки, синдикатика, да пущай хоть артельки войлочно-валяльной, так не пошёл бы в революцию. Но даже не успевает на лету перехватить контрреволюционную мыслишку. Думать ему не дают. Думать нельзя. Думать запрещено. Думать ему недосуг – он революцию делает. Думать ему некогда, а иногда и нечем.

До их реформ, «до несчастья», до времён Великого Хамства страна в год более пяти миллионов пудов пряжи производила. И ввозила в половину того иностранной шерсти, выгодно торгуя, делая значительные обороты. Нынче с материалом и средствами хронические перебои. Торговля сбита, обрушена. До смешного: каустической соды не сыскать, пищевой тоже, перекиси натрия также. Перебои поставок с деревень суровья и всякой небелёной пряжи. Запасных частей для станков нету. Кислотные, отжимные и хлорные машины простаивают. Беление ткани ни жгутом, ни врасправку не соделать. Лампочек в цехах нехватка, ни слабых, в шестнадцать свечей, нет в продаже, ни мощных электродуговых фонарей, в сто тридцать свеч, не сыщешь.

Цеха погружаются во тьму.

Впрочем, как и вся фабрика, как и весь город, как вся страна.

Советики, комитетики…

3. Тасины горести

Макрина Фелицатовна пребывала в расстроенных чувствах от возведения напротив дома завода, застившего глаза. Теперь в какое окно приёмной, кабинета, будуара, с верхней и нижней террас ни взгляни, больше не увидишь бликующее полотно Яузы с лодочками, парусниками, пляжиками, частоколом осоки. «Стройка» – слово, громкое, чужое. Подвозом кирпича, пиломатериала, цемента, бесконечными звуками тормозов, грохотом откидных бортов, свистков паровоза, окриками и матюгами наполнен день грибовского дома и округи. Окна на дорогу Грибовы отворяют лишь в ночи, днём же и занавесок не разводят. Но и ночью звуки не смолкают, строительство идёт по ночам, разве что сбавив дневную силу. И в вырастающем на глазах красно-коричневом зубастом здании теперь заключено всё непонимание, вся растерянность и раздражение от происходящего в целом в стране, городе, Яузском околотке.

А не понимать и растеряться есть от чего. Даже дома.

Прислуга заметно поменялась в отношении к хозяевам. Манечка ещё не хамит, не грубит, но насмешничает над Макриной Фелицатовной. И не заметить то не смог бы даже нечуткий человек. Манечка совсем развязалась, отлынивает от стояния в хвостах, хотя и знает, что всякая добыча провианта пополняет источившиеся запасы. Радостнее она бежит на летучку, сходку горничных купеческих домов Семёновской слободы. Оттуда возвращается с наглым взглядом и развязным тоном, говорит лозунгами и нарочно пугает Макрину Фелицатовну рассказами, как в Хлебном переулке одну экономку на воротах проходного двора повесили на её же поясе, а в Скатёртном другую домоправительницу отравили медным купоросом и ограбили, бросив голой у брандмауэра. У Макрины извечные её словечки «кошмар» и «ужас» не сошли с губ, но застыли в глазах. Экономка насмешки замечает, но виду перед прислугой не подаёт, зятю не жалуется, опасаясь, как бы хуже не вышло. Тем более что зять долгое время не в духе и не должном состоянии здоровья. Илюшу-то обобрали в трамвае. Кошелёк утянули – понятно, но как могли запонки снять, обе? И он не почувствовал. А не езди с золотыми запонками в трамвае. Да хорошо, жив остался, не пырнули в живот.

И лакей нацело отошёл от прежнего. Где Глебова радушная улыбка? Где лёгкий нрав? Где приветливость и учтивость? Он теперь всё больше удручён и сосредоточен на чём-то своём, будто мучает его неразрешимый вопрос. Лакей не так живо рад наступившим переменам и революционному празднику, как горничная. Но тоже ходит на общественные собрания при суконной фабрике.

Весь распорядок жизнеустройства дома пока не расстроился, но покосился. К столу собираются в разное время. Агния пропадает в госпитале. Грибов частенько не выходит к обеду, просит принести в кабинет или вовсе пропускает. Друзья дома не заезжают, не заглядывают. Вечерний чай зачастую проходит в молчании, и за столом всего двое: Макрина Фелицатовна и Тася Голофтеева. Последние дни даже не сходятся к столу, чаёвничают в своих комнатах. Экономка изо всех сил держит порядок и соблюдает расписание. Сегодня ей не нравится опоздание с накрыванием стола к обеду. Время – четверть шестого, стол девственно чист, рубиновая бархатная скатерть не сменена на обеденную крахмальную камчатного полотна. Позвонив дважды в колокольчик и умучив запястье, экономка решается спуститься в полуподвал, оставив колокольчик на холодной каминной полке. В кухню из коридора между привратницкой и комнатами мужской прислуги ведёт узкая лестница – не развернуться. Ещё не спустившись, Макрина Фелицатовна расслышала приближение звонкого голоска Манечки и глухое клокотание кухарки, будто та прикрывает рот и хохочет в фартук.

– И нешто весь голый?

– Голый как есть. И телом розовый, пышный. И сиськи, как у бабы висят. А причиндалы фиговым листом прикрыты…

– Фиговым, энто как же?..

– Как у Макрины фикусы стоят, видала?

– Фикус и у нас самих имеется, у тятеньки… Та чё же тама на картинках?..

– Дурёпа ты, не картинки, а плакаты.

– Дальше давай!..

На лестнице пахнет прелым луком. Экономка наконец добирается до распахнутых железных дверей, ограждающих кухонное помещение с тремя плитами и печью от лестничной площадки.