Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

Огонёк стряхнёт тесное ночное сочувствие и при свете дня посмотрит с осуждением. Но когда она проснулась, подруга отбыла в госпиталь на сутки с ночным дежурством. А потом и вовсе стало не до того: каждый день революционного бытования приносил свои сногсшибательные известия. И Тася умиротворилась положением дел «как есть», вникала в новости грибовской семьи и радовалась, что никогда больше ей не придётся жить под одной крышей с отчимом.

Сегодня поздно подали обед, в половину шестого стол не накрыт. Тася стеснялась выходить раньше положенного, прислуга скажет: вот, приживалка-нахлебница тут как тут. И потихоньку, стараясь не скрипеть ступенями, она спускалась по ковру парадной лестницы до площадки и поворота, оттуда свешивалась вниз и в проём оливковых гардин наблюдала за движением в зале. Если Манечка споро переставляла с мраморной буфетной столешницы тарелки на стол, стало быть, вот-вот позовут. А запаздывать тоже не след, прислуга возмутится, кормят её тут задаром, а она, вишь барыня какая, и вовремя выйти не может.

Тася осторожным шагом поднималась обратно к себе и приглашения обедать дожидалась у канареек. Обедали молча, скучно, вдвоём с Макриной Фелицатовной. Огонёк снова в госпитале, Максим Андреич попросил супу в кабинет. Вечером Манечка принесла поднос в Тасину комнату и, поставив, удалилась. Тася крикнула вслед: «Я сама снесу, Манечка, не утруждайся». Полный поднос Тасе наверх не втащить, а с пустыми тарелками вниз она справится. Попив чаю, почитав на ночь, решила снести посуду. В доме тихо, полутемно, в доме грустно в дни ночных дежурств Огонька. Тася стала осторожно спускаться по ступеням, как всегда покачиваясь, цепко держась за поднос, как за обломок доски в кораблекрушении. С лестничной площадки она увидела, что за оливковой портьерой залы прячется Макрина Фелицатовна. Экономка как бы и не таится, скорее, стоит столбом и ошарашенно глядит прямо перед собой в полотно лестничного зеркала, обычно, при открытых дверях зала, видимого от парадного входа в дом, а сейчас слабо отражающего огонь одинокого зального бра. Тася качается и боится уронить посуду, ставит поднос на лестничную ковровую дорожку, присаживается на ступеньку передохнуть, не спуская глаз с Макрины Фелицатовны. И тут примечает то, что так поразило грибовскую экономку. В узком проходе между залой и лестницей, внизу, прямо под Тасей, у стены две фигуры. Манечка тискается с кем-то. Тася не сразу разбирает, кто же второй, – Глеб. Он прижат к стене, а Маня высоко задирает ему рубаху, виден голый торс. Высокие уши лакея пунцовеют. Оба громко шепчутся, Маня со смешком. Тасю нагоняет тот же кошмар и ужас, что виден в позе Макрины Фелицатовны: невмещаемо в понимание, сестра с братом?.. Брат с сестрою? Тут Тася задевает поднос, чашка звякает о тарелки. На неё немедленно поднимают взгляд трое. Тасе хочется закрыть лицо руками, как в детстве, и бежать так быстро, как она умела бегать до болезни. В тот момент слышится спуск воды в уборной под лестницей; возле ног Глеба и Манечки пробегает по полу витражный квадратик дверного стекла. Свет под лестницей гасят.

И Манечка, пихнув Глеба, утаскивает его за рукав. Они пробегают коридорчиком мимо экономки за гардинами. И уже из привратницкой слышится их топот по метлахской плитке и дружно прыснувший смех. Макрина Фелицатовна внизу лестницы приняла из рук Таси поднос. Обе промолчали, не обмолвившись ни словом. Говорить о таком стыдно. Перед сном Тася решила поделиться увиденным с Огоньком, может, та завтра разъяснит. Макрина Фелицатовна обдумывала свой завтрашний разговор с Грибовым – нужно положить конец безобразиям в доме.

Дневник отлучившегося

Дом наш тих: выездов больше не делаю, и к нам гости не съезжаются. Дом наш стал хрупок. Так бывает, крепкое становится хрупким в застоявшиеся холода.

Мысли гудят, как водяные трубы в котлах подвала… Днями захворал, но обливание меня всегда спасает от хвори. И скажу, относительное здоровье – это большое, настоящее, не замечаемое человеком счастье по сравнению с нездоровьем.

В городе встретил Иду. Но можешь быть спокойна на сей счёт. Никогда моё сердце ничем на неё не откликалось, кроме жалости. По-прежнему разодета. Яркая, но красную юбку сняла. Нынче красным и так наелись.

– Сказывали, коренщицей нанялась ты в рабочую столовую? Будто при заводе «Красный гвоздильщик»… Врут поди?

– Мы в прежних остались. Какие коренщицы? Наша профессия и новыми властями запрошена.

– А как же лозунги про освобождённых женщин…

– Слова на тряпках? То слова, то тряпки… А ихний комиссар, мордастый, к Тоське-треухой ходит, да не один. Заходи и ты на чай, Максим Андреич. Калистратовну проведай.

– Как-нибудь зайду. Открыться не надумала?

– Обожду, пока само вскроется. Коли спрашиваешь, стало быть, тебе не рассказали.

Снова оба недоговариваем. Бегло раскланялись да разошлись.

А кланяться нынче на улицах перестали. Люди болтают, здороваться не приветствуется – старорежимная привычка. Прошлым годом в октябрьские дни по городу говорили, будто большевики съедут за две недели. Нынче уже почти год, как они власть перехватили у «временных». Сами же, похоже, в постоянные метят.

Ошеломляет, когда вместо крещенских морозов – капель. Ошеломляет, когда вместо мира – война. Ошеломляет, когда вместо бесконечности жизни – бесконечная смерть. Жить в нынешней Москве – сплошное ошеломление и испытание. Если человеческий ум замерить на гиревых весах, чашки могут качаться, колеблясь. А если совесть взвесить, тут никаких колебаний. Чаша спятивших и не сомневающихся встанет наверху, как пустая, чаша остальных зримо потянет вниз, хотя бы тяжёлыми своими сомнениями, и гири не понадобятся.

Отец Северин перестал заходить, но как-то через наших «кукольников», соседствующих своим театром с его храмом, передал мне записки одного затворника из Вышенской пустыни Скопинской епархии. Хоть и никонианец, а умён тот затворник. Ведь вот как увещевает о днях Великого Поста. «Кончились дни святой Четыредесятницы! Теперь всякий сядь и сведи итоги, что было в начале и что есть теперь? Была купля: что же, какова выручка, есть ли хоть малая прибыль? Выступили мы на ристалище: что же, гнались мы и, гнавшись, достигли ли ожидаемого? Борьба была объявлена: что же, вооружались ли мы, дрались ли и, дравшись, пали или победили? Внимательные и бодренные постники, с сердцем сокрушенным и смиренным потрудившиеся, конечно, озираясь назад, не могут не порадоваться. Нам же, нерадивым и плотоугодливым, только о сластях и утехах хлопотавшим, всегда одно стыдение лица. А то и этого нет. Иных бьют, и не больно им, потому что у них лоб медян и шея железна. Феофан»

Великий Пост прошёл, Пасху встретили. Николу Вешнего и Троицу отпраздновали. А подумать и мне есть над чем в тех словах скопинского схимника, что на реке Выше. «Теперь всякий сядь