Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

встречать Грибов с Глебом попеременно. Отец обрадовался благополучному возвращению дочери и скрылся за дверью кабинета. Тётка наградила недовольством и обычными «кошмар» да «ужас», Манечка причитала, хлопоча: «Серденько моё, куда пропали, да лучше я в те хвосты встану… Да что принесли-то? Масло иде же?! Вот посылай их…» Добычу дня Макрина Фелицатовна и Маня не оценили. А когда услышали цену мылу и сахару, то и вовсе запричитали: «Ещё недавно фунт мяса стоил девятнадцать копеек!» – «А теперь банка ваксы по три рубля!» Перегнувшись через перила, наверх кликала Тася, затрудняясь спуститься. Из залы вдогонку звали пить чай с самодельной грушевой пастилою и рябиновым мармеладом. Агнии хотелось долго-долго подниматься по лестнице: лестница – это всегда пауза между тем, что было и что будет, между низом и верхом. Как странно разошлись, не сговорившись о встрече. Ничего, люди говорят глазами. Даже если снова на годы расстались, чувствовалось, что-то настоящее с ними происходит, что-то важное. Кажется, они с Ртищевым одинаково ощущают несправедливость нового времени, которое вышло с победой на волне борьбы с видимой несправедливостью старого мира.

Если б согласилась доехать до дома на мотоциклетке, уселась бы сзади, обняла бы тугую спину и не расцепила бы уже рук. Так близко напряжение его плеч, стана, мужской силы, когда склонился и ставил свою железную машину в ограде, – та близость нарушила её внутреннее спокойствие. В госпитале приходилось видеть много тел молодых мужчин, раненых и калечных. И все они лишены исходной красоты, а полны повреждённой. Её первое знакомство с мужским телом проходило в операционной, где нет места стыду и смущению перед обнажённостью, перед наготою мышц груди, бёдер и паха, перед непривычным взгляду густым волосяным покровом, перед резким запахом пота, перед слабостью сильных существ, перед гримасами боли, бессилием слёз.

Дома не хотелось ни с кем объясняться: ни с тёткой, ни с Тасей. Да, люди говорят глазами. Удержать бы в памяти отблеск фонарика в его зрачках, нечётко очерченную линию пересечения воды и земли, кромку песка, размытую водой. Память – вещь хрупкая, как развеянная пыль кочки. Память – вымысел и быль, метка прошлого счастья в испытании новым временем. Осевым временем. Раскольным. Разводящим.

Дневник отлучившегося

Дождя много. Но едва дождь сошёл, выкатывается солнце, и до вечера не спихнешь. Назавтра всё повторяется. Манечка рассказывает, Алёшка дурковатый про Пенелопу бубнил – шкуру, якобы, видел. Но его бубнёж не разобрать. Значения мы не придали, юродивому что только не померещится, да Манечка сама – известная похлёбка.

На суконной нашей фабрике саботаж. Очередной комитет замутил воду. Советики, комитетики… Отбельный цех и стригально-чесальный встали, крахмальня и красильня закрылись. Английский паровой турбогенератор повреждён, не ошибусь, если нарочно. Приказчиков и мастеров, учёных разбираться в челночных каретках, сновальнях, шлихтовальнях и станах размотки пряжи с початков, из управления выдавили. Учителя с наших курсов прядения и ткачества сами разбежались. И тут вышли делегаты с требованиями ультиматума. Никто не помнит, не хочет помнить, как всё начиналось, как создавалась кустарное производство вдовой нашей бабкой Натальей, которая всю семью свою поставила к станку. Всю родню в Москву призвала. Поначалу – ручной труд. Потом артель из земляков. После фабрика с наймом пришлых. Суконное товарищество «Грибов и сын» нами, Грибовыми, создавалось на основе общества, обществом решали, на чём прибыль делать не станем, если даже доходно, но противоречит вере. И вот уже мануфактура не наша, не грибовская, а ихняя, всехняя, ничья.

Хлебнув революционной браги, давние работники стали считать производство своим. И позабыли, что хозяин дал им место, сырьё, станки, орудия труда, обучил, наладил, реализовал продукт их деятельности, выплатил заработную плату, давал надбавку к празднику, наделял приданным, крестил детей. Скольких обучил по белой работать, по крашенине, искусству ткать миткаль, пёстрый тик и бязь… Нынче они на своём стоят – начинали вместе, а ты один в гору пошёл. Едва бузотёры почувствовали зависть к чужому доходу, так тут же встали на путь грабежа. От зависти – к возмущению, от возмущения – к восстанию и бунту. От отъёма – к делёжке, да поровну у них всё равно не выходит. Им и в голову не пришло, что хозяин мог из-под хуторского забора не их выдернуть, а дать другому пропащему место в городе на своём производстве, что не им мог выделить общежитие, не для них выстроить душевые, столовые, гимнастическую площадку, не им пригласить доктора и фельдшера, не им газеты выписать. Позабыли, как хозяин боролся за их трезвость, грамотность, гигиену и здоровье. Ведь даже сквернословить у нас зазорно считалось. Знамы мне фабрики других суконщиков, где рабочий день до двенадцати часов установлен, а у нас, на грибовской, мужикам по девять, бабам – по восемь часов с двумя перерывами по часу. Воскресный день свободный. И сам я в церкву шёл со своими цеховыми, одной толпою, не задаваясь, не кичась, не деля верхи и низы.

На чувстве маленького человека, что его обдирают богатеи, успешно сыграли юркие люди. И грошовое, пьяное возмущение, которое утром, проспавшись, могло уняться, подхвачено и приводит к саботажу со стачкой. Не убытки меня пугают. Не Илюшина растерянность. Не увиливание управляющего. Крах соборности – вот беда. Передельщики и в церкву фабричную заходить перестали, обряды наши оставили, о трезвости забыли. Прежде пьяного работника на двор сторож не пустит – штраф обоим, коли такое случится. Нынче пьют за станком. И грязно всюду, всюду заплёвано. В паковочном цеху пустая посуда по полу катается.

На фабрике – разброд и шатание. Вроде и трезвые, а ходят, будто хмельные, – захмелевшие от перспектив. Им же передельщики наобещали богатств задарма, домов, земель, да столько, что взгляд за горизонт уходит. «Земля – крестьянам!», «Власть народу!» А сдюжат? Чего раньше в свои руки не брали?

Мы вот, фабриканты, – нынче известные не только на Москве, а прежде-то из ейских крепостных крестьян вышли. Предки наши в Ейском отделе обосновались в услужении у дворянского рода Тоховых. Так выкупились же, в мещане выбились, гильдию получили, в купцы записались. Прежде на земле возились, а после трудолюбием, молитвой и упрямством в люди вышли. А фарфорозаводчика Кузнецова предок из удельных крестьян тоже выкупился, копеечку сколотив в капитал.

Кто им мешает? Выбивайтеся сами, не за чужой счёт. Обида во мне говорит. Ведь многое старался улучшить – теперь на моих глазах ухудшают. До нелепого доходит – моечные на фабрике закрыли; советскому работнику гигиена не нужна? Мы вентиляцию устанавливали, комнаты отдыха задумали. За техникой безопасности начальники цехов строго следили, управляющий цеховых наущал. У нас калечных или случаев ранения