Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

неожиданный вчерашний Тасин вопрос в который раз всплывал в голове Огонька. Она не знала на него ответа, она боялась того тона, каким вопрос задан: как бы вдруг, невзначай, по ходу, но по смыслу о страшном – об истечении человеческого времени.

На Рубцовом мосту, едва оглядевшись по сторонам и не увидев лошадей или экипажа, ходко шагнула на мостовую, стремясь сократить путь, перейдя мост по диагонали. Тут же из-за поворота выскочил ревущий мотоциклет и визгливо затормозил за её спиной. Прохожие на мосту ахнули. А она, не оглядываясь, добежала до тротуара на другой стороне дороги и хотела было спуститься по ступеням к уличной мостовой, как её требовательно окликнул знакомый голос: «Агния Максимовна!»

Человек в брезентовой куртке, шлеме и очках пилота, спешившись, подвёл за руль заглохший мотоциклет ближе к девушке.

– Здравствуйте. Вы неверно переходите мост. Я мог сбить вас.

Ртищев, сняв шлем и очки, уже не походил на армейского лётчика, впрочем, и одет был во всё штатское. Тёмная тужурка под горло, тёмные брюки и почему-то краги.

– Здравствуйте, Олег Львович.

– Испугал вас?

– Нет, не успела испугаться.

– А вы домой? Могу подвезти.

– Домой. Я лучше пешком.

Огонёк недоверчиво взглянула на недавно жужжавший на всю округу агрегат. Ртищев придержал её за рукав, прикрывая собой. Мимо бешено промчался грузовик с высокими бортами, сидевших в кузове людей не видно, но торчат штыки винтовок.

Вдвоём стали спускаться с моста к Лаврентьевской, пока ещё не изменившей своё название. Остановились на углу, у ворот Большого дома. Переднее колесо мотоциклетки по наклону укатывалось вперёд, Олег Львович то и дело тормозил строптивую машину. Широкие очки на завязке сзади надеты на мягкий мотоциклетный шлем, а на загорелом лице вокруг глаз остались от них два белых эллипса. За полтора года, что они не видались, Ртищев заметно окреп мышцами, сохранив свой внушительный рост: Агния, и сама не малого роста, доставала ему только до плеча и выглядела похудевшей.

– Слышала, вы после Переворота ушли от наших. Лампе нынче не до выходов.

– Да, секретарь Евлампии Палне больше не нужен, и я наконец-то избавился от портфеля. – Ртищев легко рассмеялся. – Моя патронесса в любой момент, где бы мы ни находились, на Большом дворе или на выезде, могла задать вопрос по завершённому с год как делу, и требовались бумаги для точности. Так что теперь руки мои пусты, обязательств более не существует.

Оба взглянули на его руки с закатанными до локтя рукавами, загорелые, в напряжении удерживающие руль мотоциклета.

– Но комнату во флигеле за мной оставили.

– Так вы бываете тут?

– Иногда ночую.

– Когда же мы виделись в последний раз? Должно, ещё «до несчастья». Кем служите?

– Кем только не пробовал. Афишером и суфлёром при театре служил, но противно, что там ставят: вместо Лопе де Вега, к примеру, какого-то Кузякина «Происхождение пролетарской гордости».

– Кузякина? Не слышала.

– Потом ходил в объяснителях на выставке декоративно-прикладного искусства в галерее Лемерсье; да платят скудно – не выжить. Даже два дня чертёжником проработал – черчением недурно владею. Но не выдержал воздуха советской конторы.

– Очень даже понимаю, наслышана.

– Вот третий месяц грозоотметчиком на метеостанциях, езжу от Лосиного острова до бедемаровского опытно-лесного хозяйства. Даже мотоциклетку дали – расстояния-то немалые. А ваши как?

– Все кое-как. «Барабанщик» при похоронном бюро. «Законник» в Экспедиции заготовления государственных бумаг, но лишь курьером. «Кукольники» при Рабочем дворце, бывшем Народном театре, теперь участвуют в оформлении города к трудовым праздникам – вышивальщиками советских знамён. Организуют культсмычки, что это – не спрашивайте.

– Не буду. Тоже наслышан.

– Про брата наверняка знаете, он у себя проживает и фабрикой озадачен. Всё там бикфордовым шнуром опутано, поднеси спичку и…

– Декрет о национализации вышел прошлым месяцем.

– Отберут?

– У Рябиновых уже отобрали.

– Знаем.

– А Евлампия Пална?

– Лампа в Большом доме закрылась, по-прежнему примадонничает и делает фасончики, но теперь перед одним зрителем – Илюшей. Свиту свою растеряла. С новой властью сживаться за ради картошки не станет. Да вам про неё, должно быть, больше других известно.

– А вот и нет. Здоров ли Максим Андреич?

– Здоров, слава богу.

– Обливания не бросил?

– Нет, всё так же обливается ледяною водой – смотреть зябко. Но теперь папка жутко печален. Даже раздавлен, сказать по правде. Поражение в войне, глупый мир, грядущая национализация. После случая с Пенелопой он в себя ушёл.

– Я слышал, так и не сыскалась.

– Нет. Когда Переворот случился, вовсе замкнулся. В октябрьские дни ходил по городу один, лез в самые страшные места, приходил убитым, но без единой царапины. Не было Илюши, чтоб тот остановил. А зятьёв отец не слушал. И меня не слушал.

– Да, мы тогда с Ильёй Максимычем оказались в отъезде. На месяц в Рим подались, покупали моей патронессе прерафаэлитов. Долго не мог себе простить отсутствия в Москве в те дни.

– А что бы вы сделали?

– Теперь, отсюда, не знаю что. А тогда, читая итальянские газеты про русскую революцию, просто пылал. Но добрались мы поздно, когда всё оказалось кончено. Кремль сдан. Казармы разбомблены. Юнкера расстреляны и погребены. Некоторых людей критические события обходят, будто считают их бесполезными.

– И папа говорит о своей бесполезности – вы оба иногда на удивление одинаково мыслите.

– Разве? Не нахожу.

– Боюсь за него. Впрочем, дома у нас, если не выглядывать в окно, всё по-прежнему. Канарейки поют. Тётя на пишмашинке перепечатывает дневники.

– У вас разве не реквизировали?

– Не добрались. Тася Голофтеева съезжала, но снова у нас.

– Тут я как раз знаю. Таисья Осиповна ведь у моих сестёр жила, на Ноевой даче.

– Вот ведь мрачная душа! Ни слова о том, где пропадала. Мы увиделись на Маросейке. Папа там ликвидировал торговую лавку. И я снова Тасю к себе зазвала. А то под виною жила сколько месяцев.

– Тогда, в августе шестнадцатого, случайно натолкнулся на неё. Потерянно стоит на углу Введенской. Словно в Яузе топиться собралась. Спросил, не к отчиму ли возвращается… Она разрыдалась. И вот предложил – к сёстрам.

– Отчим Тасин дурён и гнусен. Бог знает, сколько злодейств на его душе. Почти уверены, и нашу Пенелопу он сгубил…

– Полагаете?

– Доказательств нету. Так и не дознались, кто её со двора свёл.

– Много запечатанного в жизни, что до конца не открыть. А вы откуда же под вечер? Из госпиталя?

– Нет, сегодня мой свободный день. Тётка и Тася за покупками не ходят. Я, когда не в госпитале, Маню заменяю: сегодня моя очередь в хвостах стоять.

Ртищев протянул руку за корзинкой.

– Нет. Она пустая, ничего не выручила почти. Мыла вот и сахару. И попадёт мне…

– Значит, всё хорошо?

– Хорошо