Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

ли, Олег Львович? Люди говорят, ещё никогда не было так страшно просыпаться. Не знаешь, какая жизнь утром тебе откроется… Как будто нас всех в одну братскую борозду скинули и засыпали наспех перегноем, а мы дышим и дышим прелостью.

– А я просыпаюсь радостно. Главное – на лету перехватить подступление мрачного в душе.

Огонёк подумала – вот и рецепт Тасе: перехватывать мрачное на подходе.

– Откуда радость в вас, Олег Львович?

– Давайте, Агния Максимовна, прогуляемся? Вот загоним эту машину в курдонёр и корзину пристроим. Тут не тронут, у Ильи Максимыча дворник надёжный, из прежних.

– А наш ушёл, но по соседству проживает и всякий раз при встрече раскланивается, важно так. Он пропадал три недели. А в день расчёта явился за жалованьем.

– А кто же у вас остался?

– Подёнщица рассчиталась, слесарь с садовником ушли. А кучер Гермоген с нами. Глеб, Манечка и повариха остались.

– А тот… истопник, приметный парень, он что?

– Ушёл больше года назад. Ещё «до несчастья». Там история вышла… нехорошая.

– С вами?

Голос Ртищева прозвучал чуть фальшиво. Так бывает, когда человек старается скрыть интерес и тем самым выдаёт себя.

– Ну зачем же со мной? С Тасей Голофтеевой.

В голосе Агнии послышались недовольные нотки: как посторонний человек может думать о ней дурно? Впрочем, знающий всегда стыдится больше того, чего незнающий в нём даже не подозревает.

Ртищев загнал мотоциклетку за ворота Большого двора, прислонил к каменной ограде и повесил на длинный рог руля корзину. Громко свистнул кому-то в сгущающуюся темноту двора.

Гуляли вдоль Яузы. Смотрели, как мосты плывут на рейде в редких фонарях набережной, потом в свете ранней луны. Прошли Госпитальный мост, Лефортовский, Салтыковский, Таможенный…

– Так мы и до Андроникова виадука дойдём, а там и до Москва-реки. А вы, должно быть, устали в хвостах. Повернём назад?

Перешли мостом на другую сторону реки и тронулись обратно к себе в Яузскую слободу высоким берегом. Агния полюбопытствовала, чтобы прервать неловкую паузу:

– А где вы проживаете? Я не про флигель Большого дома, а про семью вашу. Ведь есть же у вас семья?

– Дом матери и сестёр у Старо-Калужского тракта, знаете Андреевский монастырь в Пленницах? Нет? Красивые места. Река Кровянка, Воробьёвы кручи, Ноева дача, Мамонова дача, не знаете? Нет? Да как же, старинные сады, историческое место.

– Далеко.

– К нам туда трамвай четыре года как пустили, одну ветку.

– Не наездишься.

– А я и езжу редко. То на метеостанции заночую, то во флигеле.

– Странно как, мне о вас говорили только, что отставки попросили из секретарей. И даже не знала, в Москве ли…

– А я, напротив, про вас наслышан. Вы много в госпитале работаете, сперва уходить хотели, а потом свыклись и даже, кажется, нравится. И больше не занимаетесь акварелью. И гончарное дело забросили. А ведь у вас талант к тому.

– Если бы такой талант, как у Голубкиной, тогда бы продолжать. А у меня любительский интерес… кустарщина…

Ртищев резко остановился, сбившись с шага. Уставился вниз на воду.

– Это она!..

– Кто же?

– Вы напомнили.

– Но кого?!

– Сегодня с утра на Сухаревскую толкучку забежал, сменять требовалось бельё… И вот вижу на углу Даева переулка и Сретенки женщину, лицом знакомую. Знаете, бывает, увидишь человека, а не узнаёшь. Потом мучаешься, кто же, кто.

– Да, из головы не выходит, пока не вспомнишь.

– Она сперва стояла, прислонившись к стене у входа в кинотеатр «Одеон». А потом пошла быстро-быстро, будто на что-то решившись. А я уже не мог оторваться, шёл за ней. Думал, может, сама меня узнает, и перестану мучиться загадкой её внешности. Лицо такое угасшее, умученное и, кажется, прежде сроку осевшее. Но она меня не узнавала, даже не смотрела в мою сторону, как, впрочем, и вокруг.

Снова вернулись к Салтыковскому мосту. Ртищев задумчиво поднял камень, бросил в воду. Вода глухо булькнула и затихла во тьме. Двинулись дальше, и он продолжил:

– Женщина сквозь толпу обошла букинистов, они там повсюду, во всех переулках вокруг площади, потом прошла скобяной ряд, рыбный, мясной и на «обжорке» остановилась. Отдала что-то мелкое, кольцо или камею, лоточнику, и тот предложил ей горячих котлет. От них шёл пар.

– Так вы догадались, кто это?

– Я так и не узнал. А вы мне сейчас напомнили. Это Анна Семёновна Голубкина.

– Та самая? Что лепила «голову» нашей Лампы?..

– Да, тогда ещё скандал вышел.

– Папка утряс, выкупив, и пряталась «голова» на чердаке… А что же такого, покупает женщина котлеты домой…

– Видите ли, ей дали шесть котлет.

– И что же?

– Она съела их разом.

– Все шесть?!

– Все шесть. Разом.

Несколько шагов прошли молча, не хотелось говорить, и так всё понятно. Слушали шлепки щербатой луны о речную воду. Город притих, отходил ко сну. На воду, казалось, опустилось серебряное облако в лунной глазури. Здания на этой стороне подходили близко к дороге вдоль берега. На одном из них висел плакат, огромными буквами зазывавший: «Все на аттракцион “Солнце Москвы”, успейте купить билетик со скидкой. Кто не бывал на “Солнце”, тот Москвы не видал». На следующем доме: «В нашем кафешантан акробаты и пантомимы». На театральной тумбе: «Кукла-силомер в иллюзионе…» В каком именно, не видно, чтобы прочитать, надо обойти вокруг тумбы. Ниже силомера: «В шапито Бредихина выступает…» Кто-то выступает, кто-то ходит на всё это. Ходит сейчас, во взорванное, летящее вверх тормашками время. Ходит в шапито. И может смеяться.

Мимо них пропыхтел катерок без огней.

Агния первой нарушила молчание.

– Смотрите, деревья в воде превращаются в церковки над рекою. И церкви по течению уплывают из Москвы.

Ртищев не поддержал и лишь близко взглянул в глаза.

– Вы понимаете, Агния Максимовна, у меня пробежало по всем нервам, когда я увидел, как человек ест одну за другой шесть котлет, не останавливаясь… Жутко. Дальше не мог смотреть. Подошёл к тому же лоточнику. Купил на вырученные утром деньги котлет, калачей, саек и вернулся к бочке, где она ест. А женщина пропала. Так и не отыскал. Котлеты те на метеостанции с Николаем поделил и Лизой. С напарником и его невестой, теперь и женой. Но как неузнаваемо подурнело её лицо…

– Невесты?

– Нет, скульпторши. Вся фигура её настолько жалкая и сникшая, хребетистая, как у нищей натурщицы.

– А та пара?

– Коля и Лиза? Они молодожёны, едва венчаны, а жить в Москве негде. Николай ждёт назначения от Географического общества, уедет на Север. Я им комнату оставил и теперь во флигеле обретаюсь. Скитальчество закаляет.

– Знаете что, такая сейчас жизнь, Олег Львович, у очень многих.

– И очень многие искали той жизни.

– Верно. И помогали её приходу.

– Их