Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

столешницу. «Тенору»-фокуснику аплодировали, он томно обводил подведёнными глазами толпу. Огонёк приметила, как тугой комок платка опускается в карман под полой фрака. «Тенор» целует руку Евлампии Палне, резиновая улыбка той раздвигается до невозможных пределов, но как же холодны остаются её глаза! Маленький кунштюк окончен, и пара с сопровождающими поворачивается к лестнице – аукцион вот-вот начнётся. Но Огонёк решительно останавливает весёлого господина в золотом пенсне и протягивает ему три билетика лотереи-аллегри. «Тенор» ухмыляется, оставляет за лотерею и исчезнувшее под полой фарфоровое яйцо кредитный билет в пятьсот рублей – «петеньку» – и спешит за своей нетерпеливой дамой, поднявшейся по лестнице и теперь стоящей в шляпке с красными, как у Жар-птицы, перьями под собственным парадным портретом «всадницы». Кажется, вот-вот пройдётся она хлыстом по ступеням.

Отвратно пахло сладким одеколоном. «Гаер, – неожиданно вслед “тенору” пришло на ум Огоньку, – слащавый факир». Мелькнула мысль: стоит проверить, не фальшивка ли купюра за подписью Шмидта. Последние семь билетов – и домой. Дом, милый дом. А назавтра снова госпиталь, вопрошающие лица, бинты, гимнастёрки – никаких фраков с розами, сладких духов, лишь тошнотворный запах тёплой крови, к которому невозможно привыкнуть.

Дневник отлучившегося

Прежде регулярно ездил в Александровское училище пострелять в тамошнем тире. Нынче оставил и больше оружия в руки не беру. Слишком много стрельбы вокруг. Довольно Божий свет расстреливать. На то похоже, что мир включил подзаряд саморазрушения.

Нельзя смешивать предметы в хаос. Нельзя пренебрегать вещами и явлениями, природу каких не знаешь. Ломая порядок существования, ломая привычный быт, корёжишь и пространство вокруг. Видел стулья, выкинутые из доходного дома, поверженные на спину. Рядом в открытое окно углядел комод, поставленный на попа, перевёрнутый прямо с внутренностями. Из одного ящика свешивался край кружевной женской рубашки, а из другого торчала кукольная ручка, прижатая ящиком. Покорёженное беспорядком и хаосом пространство комнаты, квартиры, дома начинает мстить. Не удивлюсь, если жильцы съезжают от невозможности жить рядом, бок о бок, боясь ночью удушить подушкою друг друга.

А Спасов мне всё вычитывал: «Ты, Максим Андреич, тихим психом стал. Носишься с абсурдными идеями силу людскую направить в русло благородной траты энергии – статочное ли то дело? И если так дальше пойдёт, буду вынужден ходатайствовать о помещении тебя в лечебницу для душевнобольных. Вот хоть к доктору Вепринцеву в Преображенскую психиатрическую на Камер-Коллежском. Виданное ли дело, бормотать какие-то письма, заговариваться, во всём брать на себя вину. Жена, понимаешь, из-за него преставилась. Дом едва не загорелся из-за его неосторожности в отношениях с истопником. Собака по его вине пропала. Война, понимаешь, продолжается из-за его поставок сукна и обмундирования. Нет, господин суконщик, как ваш домашний эскулап я категорически запрещаю виниться и каяться. Исповедуешься попу… ах да, ты попов не признаёшь. Ну тогда обожди. С повинной к Богу пойдёшь, если Он есть, Бог-то. Но то не скоро, лет через двадцать пять, пока телесное здоровье твоё по возрасту сносно. Рано тебе духовное завещание составлять, фактик! Но коли мучает совесть, составь деловое завещание, брось фабрику, перестань людей использовать. Не ты сам виноват, а деньги твои виноваты. Капитал. Как пришло, так пусть и уходит. Чем один лучше другого? Отчего богатство тебе причитается, а другим нет?»

Слушаю я доктора и удивляюсь, что значит «пришло»? Родом заработано, не одним трудящимся поколением. И слышу доктора всё слабее. Куда-то будто удаляется доктор и становится глухонемым карликом. Размахивает тростью, серчает, а я не разбираю его посылов. Стало быть, он личной вины ни за что не чувствует? Лёгкий человек. Просто живёт. Поди и за больного не переживает, не то давно сгорел бы на службе. Поносит прогрессистов и Партию мирного обновления. В Бога не верует, над расколом глумится. Да верит ли в медицину?!

Сейчас пытаюсь понять, а с какого момента стал я ощущать свою вину за выпавшее мне Время? Должно быть, вровень с началом великой войны.

И знаешь, драгоценность моя, когда я теряюсь, когда у меня руки опускаются? Даже не из-за бойни – война пройдёт, как проходят все войны. Вот-вот кончат перемирием, договорятся, составят сделку о разделе стран и территорий и примутся друг друга винить в загубленных миллионах жизней, каждый восхваляя свою победу.

А теряюсь я от частных случаев, таких, как истопник под юбку пожилой даме кота пьяного пихает; или когда с виду почтенный гражданин, в гласные собиравшийся, собак бродячих ошкуривает, а получив прежде сполна по земельному договору, вдруг плюёт на тот договор и требует свою землю обратно; оттого ещё, что ночной тать под корень рубит чужое счастье, не умея своего составить и причиняя боль имеющему. От таких случаев руки у меня опускаются: когда старый приятель открыто хочет сдать тебя в «жёлтый дом» – вот тут и подступает острое ощущение тупика, обвала и надвигающейся катастрофы. Гнилость в людях нескончаема, как и глупость, как подлость. Мозжечок совести зарос намертво, едва появившись. Звук ночного топора в саду и голоса: «верни», «отдай мне чужое», – это голоса крушения мира.

Пропадаем.

Куда-то проваливаемся.

Куда?

А сверху не перестают нам удивляться мыслящие звёзды.

Часть вторая. Дни августа 1918-го

Платите, платите честно и вечно помните социальную революцию!

М. Булгаков

Я давно предчувствовала этот

Светлый день и опустелый дом.

А. Ахматова

1. Новости и новостройка

Праздники поздно выбирать или игнорировать – они состоятся, а чёрные дни и без того придут.

Подступила дата печального августовского дня. Август ликующий, несущий новую жизнь. Молодой век. И улицы по-новому суетливы. И Москва разукрасилась флагами. Красна Москва не только зреющей калиной, багряным боярышником, рябиновыми гроздьями, кленовым листом цвета фалунской меди, но и повсеместным кумачом на фасадах.

Зеркал в мамины дни, как в похороны, не закрывали, но шторы в грибовском доме каждый год в часы поминовения приспущены; в комнатах полумрак, лампады зажжены с утра, свечей у образов больше обычного.

В положенное время Грибовы съездили на кладбище Преображенского монастыря. Привычным ходом по правилам беспоповского толка, не нуждаясь в дьячке, отслужили панихиду. По дороге туда их подвёз Гермоген в экипаже, обратно возвращаться пришлось пешком. Кучер на Ветре торопился по наряду на стройку, не явишься вовремя – запишут простой. А простой – во вред коням, корма урежут. Хотя такой труд, ежедневный и выматывающий, тоже лошади не на пользу. На Преображенском Камер-Коллежском валу у женского монастырского двора поймали-таки колымагу на больших колёсах: не бричка, не рикша – что-то среднее – перевозка на одного человека. Взгромоздили туда Макрину Фелицатовну,