Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

и единственною возможностью избежать отчимовых на неё претензий. А от воспоминаний о частом дыхании, о настойчивом запахе дыма от его ворота у неё кислила слюна во рту. Близость чужого мужчины – приятно, но пропастно для чистой девицы.

На Тасин мышиный скрёб, как ни странно, тут же отворилась дверь. Мгновение смотрели друг другу в глаза: Агния испытующе, Тася чуть испуганно. Но Огонёк предложила войти. Очень уютно в дождь укутаться шалью или покрывалом и вести неспешный разговор под мерный перестук капель по крыше. Сперва говорили о впечатлениях дня и о госпитале, Агния рассказала, как утром по дороге видела санитарный трамвай, полный раненых австрийцев. Те так печально глядели через мутные стёкла, словно их везли на эшафот. По прибытии на Басманную её представили персоналу, ободряли и привечали. Уведомили о дежурствах, о порядке выдачи материалов, об обязанностях. И милосердные сёстры – все такие приятные барышни, а старшая сестра сдержанна, но опытная, сразу видно. Под конец дня заехал доктор Спасов, состоявший в знакомстве с докторами Басманного госпиталя, он-то её и подвёз домой, оттого почти не вымокла, но не успела перевести дух. Спасов всю дорогу расспрашивал, учил, как устроить дома приёмы для женихов, подшучивал и называл её «кисельком» да «ромашкой». Это он над её детским восхищением Днём Белой ромашки потешается. Даже показалось, доктор сегодня в чересчур приподнятом настроении или слегка нетрезв. Хотя что за нелепая привычка всех весёлых людей определять сразу в хмельные?! А как бы славно снова отметить тот «ромашковый» праздник! Праздника хочется вместо войны.

Когда рассказ о госпитале иссяк, воцарилась неловкость.

– Про Пенелопу ничего нового? – подала голос Тася.

– Ничего.

– А у Лампы что?

– Откуда ж мне знать.

– А Вещий Портфель как?

– Я же просила…

– Да-да, запамятовала.

Трудное по-прежнему стояло между ними. Тася отчитывала себя за своё смущение: да в чём она виновата? Агния мысленно настаивала: «Ну признайся, откройся, разбей моё недоверие».

– Огонёчек, можешь ли ты за меня порадоваться?

Тасин голос с кушетки у окна прозвучал совсем слабо. Агния едва догадалась, о чём та спрашивает. И чуть громче нужного ответила с кровати:

– Ты сомневаешься?

Глеб проверил печь и котлы, задвинул чугунную дверь подвала и повернул круглую ручку. На первом этаже проверил двери парадного входа, привратницкой, малого крыльца – заперто всюду. Бросил взгляд насквозь через коридор мимо большой лестницы к спальне хозяина: окошко ванной светилось. Скоро улягутся и тут, и наверху, Макрина уже полезла на слоновьих ногах к себе. Манечка ускакала в светёлку под чердаком, выше всех живёт. Стало быть, и ему можно прилечь и обдумать день.

Все странности и случаи последнего времени, вплоть до пропажи собаки, о которой он тосковал с неизвестной ему прежде силой, отодвинулись в сторону. Всё заслонило совершенно невозможное событие, о котором не готов пока говорить ни с хозяином, ни с другом, ни с сестрой. А сестры-то и нету больше. Как так?! Вот же она в светёлке под чердаком. Но нету. Даже привстал в кровати. Действительно, сегодняшний разговор в комнатах за лавкой дамского товара на Фортунатовской касался его родителей, но не родителей Манечки. Что они не брат и сестра, он услышал ещё там, а понял лишь здесь. Когда они, запаздывая с возвращением, взяли от остановки трамвая извозчика и ехали в тряской бричке, молчали. У самых ворот Маню прорвало, она убеждала скрыть до времени новые знания, не выдавать ничего дома, поразмыслить и прикинуть, как с выгодой для них обоих использовать всплывшие сведения о родне.

А ведь речь сугубо о его родне. Его матери и отце. Маня как будто не огорчилась открывшимся, а может, даже искала чего-то такого. И её участливость злила Глебку. Выходит, Максим Андреич всё знал, много лет скрывал и обманывал. Вспомнились слова Власа: «И я его тятенькой называл… про себя… И не нужна ему наша любовь». Но что-то в душе Глеба противилось Власовой убеждённости в злобе и подтасовке, что-то протестовало. Глаза-то видят: старик добр и великодушен. За столько лет одна забота да тепло. Не стоит слушать Манечкиных советов, спросит завтра старика напрямую: утро вечера мудренее. И Глебка почти сразу уснул, с новым словом о себе «незаконнорождённый» и непривычно сахарным звуком на губах: «Ида».

Поздно ночью единственное окно светилось в грибовском доме: над малым крыльцом в девичей спальне шёл непростой разговор.

– Так, стало быть, ты на меня не сердишься и меня понимаешь?

– Отчего же мне сердиться, Тася?

– Меня многие не принимают во внимание, я та кривая берёза. Стоит под окнами и стоит. А я всё подмечаю. И я же видела твои глаза. Решившиеся. Ты любила его?

– Наверно.

– А теперь?

– Теперь нет.

– Как же так быстро?

– Ну, значит, не любила.

– Ты говорила с ним?

– Нет.

– Скажешь?

– Кому? Что? Ему мне нечего сказать.

– У него тоже глаза особые – решительные.

– Тася, мне завтра вставать рано. Дежурство.

– Так сразу? На второй день?

– Там раненые. Много.

– Я пойду сейчас. Но скажи, ты рада за меня?

– Ну как тебе объяснить?..

– Не юли. Прямо говори. Рада?

– Нет.

– А я знала, я знала!

– Ты не поняла. Я умею радоваться за тебя. Но это не тот человек, понимаешь?

– Понимаю, конечно. Этот человек предпочёл меня тебе. И сразу стал дурным.

– Сразу? А прежде не дурной был?

– Ничего не хочу знать… Не желаю…

Тася вскочила с кушетки, встала, закачавшись, не найдя сходу равновесие и сдавливая ладонями виски.

– Тебе, здоровой, предпочёл меня! И ты не смогла с этим справиться. Ты предаёшь меня…

– Тася, ну что за глупости…

– Ах, глупая? Ты как в насмешку. Завтра же съеду от вас. Завтра же.

– Куда ты поедешь? К Жёлудю тебе нельзя. А Влас не позовёт. Ведь не позвал он тебя, скажи? Где вы виделись? Как он с тобой обошёлся?

Огонёк откинула покрывало, села в постели, поджав ноги. А Тася кричала, уже себя не слыша:

– Всё равно куда! К отчиму, в казармы, в богадельню. Лишь бы отсюда: отец твой жалеет, ты предаёшь, прислуга тяготится. Я вам не приживалка! Не хочу, не хочу…

Тася закрутила головой, не отнимая рук от висков.

Огонёк подскочила к ней, простоволосая, босиком, в одной сорочке. Попыталась обнять. Но Тася отшатнулась, скривившись лицом, и закачалась прочь от неё.

Догонять, переубеждать Агния не стала. Бесполезно говорить о том человеке плохое: подруга и сама знает, что он дурён. Слышать от других дурное про того, кого впустило твоё сердце, невыносимо. Сердце должно само убедиться, что тот человек – дрянь, что он гадок не