Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

Во время задымления пропала со двора Пенелопа, подруга моя. Сенбернары в среднем живут около восьми лет, ну, до десяти бывает. А Пенелопа со мною двенадцать. И вот такой случай. Никто ничего не видел. Одни говорят, испужалась псина. Другие – умирать ушла. Третьи, что свёл её со двора вхожий человек, какого она знает. Вот намедни продал своих охотничьих собачек, теперь пустует моя псарня. А тут и Пенелопы лишился. До ночи ходили по всему кварталу: и вниз к реке, и вверх на Введенскую гору, и вдоль Хапиловки, кликали да не докликались. Допрошена вся челядь, толку не добился: руками разводят, не до того, мол, было, и чужих несметно набралось во дворе – цельная команда пожарная заехала, соседей с квартала набежало.

Разлюблю по утрам и вечерам ходить к реке. И вовсе выходить перестану, какие теперь прогулки… В полиции приняли случай пропажи собаки за инцидент, обещали начать розыск. В Яузском нашем околотке Семёновской слободы Пенелопа – персона известная. И никто ничего не видел. Агния удручена, Тася Голофтеева рыдала. Не замечал прежде её привязанности к Пенелопе, может, о чём своём горюет, нервенность в ней высокая. А в Ртищеве я прежде, кажется, ошибался, подозревая в нём всего лишь голого новатора-мечтателя да лазутчика Лампы. Хотелось бы удостовериться в обратном, услыхав о его действиях в пожаре. Вызвал на доклад к одиннадцати, да он не явился. Должно, Лампа задержала, либо заспал время – дело молодое, да и не мудрено, не каждый день на нашем дворе передряги. Но он кажется мне свободным человеком, а свобода даёт силы жить, и жить хорошо, правильно.

13. Первый день

Под вечер Манечка и Макрина Фелицатовна суетились в столовой у овального стола, накрывая праздничный чай в зале по случаю первого дня службы Огонька в Басманном госпитале. Виновница торжества задерживалась. Лакей Глеб поминутно выходил на парадное крыльцо встретить и упредить всех о приходе хозяйки. На дворе снова лило во всю мочь позднего лета. Тася, заскучавшая наверху и не дождавшаяся приглашения, сошла вниз, цепко держась за перила лестницы, разрумянившись от напоминания: руки повторили вчерашние движения ночного скрытного спуска.

Глеб и Маня днём повздорили. С утра Манечка, как обычно, прибрала спальню хозяйки, разложила всё по-своему в гардеробной. Помогла Тасе померить несколько хозяйских платьев, раз той из своего скарба мало что удалось выручить. Но все подготовленные платья оказались Таисье Осиповне велики, и Манечка с удовлетворением убрала их обратно, будто это её вещи вернули. Днём Глеб пришёл кормить птиц вместо Огонька. Печален и задумчив, пуще обычного рассеян, просыпал ячменные зернышки. Маня тут же рассыпанное подмела, не упрекнув. Видела, с ним творится что-то непонятное.

– Мань, а это ведь твой Влас отравил Пенелопу. Валяется где-нибудь под кустом дохлая.

– Да что говоришь-то!

Манечка бросила метёлку, отбежала на два шага от клеток прикрыть плотнее дверь Тасиной комнаты.

– Тише, Голофтеева у себя, – зашептала она, вернувшись.

Канарейки подняли шум: «Слетайтесь все! Ячменные зёрнышки, ячменные зёрнышки!»

– И вовсе Влас не мой, да и с чего ты взял, что псине яду дали?

– Прежде Влас сам сказывал: отравлю её.

– Ой-ой… Жалко-то как! – Манечка закрыла рот белым складчатым передником, повязанным поверх льняного, цвета жжёной умбры, платья. И тут же улыбнулась: – Авось-либо жива и припеваючи за бабочками гоняет за городом.

– Дай бог, коли жива. И почему за городом? А я всё же скажусь сегодня Максим Андреичу. Ведь шёл такой разговор у Власки. И пожар ему сошёл, и собака сойдёт?

– Не, не… лучше не надо. Тебе же боком выйдет. И Власу тому…

– Вот, защищаешь его, говорю же… Я видел, как он на тебя смотрит…

– Как?!

– Как Жёлудь на падчерицу, будто слопать хочет.

– Ну так ведь то он смотрит, не я… Послушай, как хозяин уедет в клуб или в собрание, оденься почище и жди меня. Сегодня в одно место попасть надо.

– Так мне не поручали ничего… Что удумала? И я тебе зачем?

– Без тебя не выйдет. И не говори ничего старику.

– Скажу, жгут мне сердце те речи про яд. И о Пенелопе как подумаю, где она, без всех… ох… И в глаза старику взглянуть не могу, сколько там разного… Влас твой где сейчас проживает, знаешь? С братьями евонными, с Асинкиными? Обыск там надо делать, там Пенелопа, там.

– Дурачок ты! Хуже себе же сделашь. В зачинщики определят! – Маня даже щёку прикусила, прикрикнув на Глеба.

Отворилась дверь, Таисья Осиповна выглянула в коридор.

– Что тут, Манечка? Я подумала, Огонёк неурочно вернулась.

– Нет, барышня, птичков кормим.

И горничная стала брать ячмень из круглой берестяной коробки в руках лакея, напевая: «Эй, соловей, соловей, пташечка, канареечка жалобно поет. Эй, раз! Эй, два! Горе не беда! Канареечка жалобно поёт». Едва дверь Тасиной комнаты затворилась, горничная озорно состроила ей козью морду и повернулась к брату:

– Оденься почище. Съездим по одному адресочку.

Максим Андреич собирался днём в Александровское училище на Знаменке пострелять в тамошнем тире. Гермоген вывел Радость с Ветром, запряг в коляску, уселся на козлах. А дворник ждал сигнала отворять ворота. Но хозяин всё не шёл. В кабинет к нему попросился лакей Глеб. Вышедши же от хозяина, лакей с понурой головой вернулся в привратницкую, а сам Грибов долго ещё не выходил. Выйдя, мрачно сошёл по левой лестнице парадного входа. Дворник сделал знак кучеру, стоявшему на углу, и сам стал сдвигать массивные крылья ворот в стороны. Экипаж от каретного сарая подкатил и притормозил ровно в ту секунду, как Грибов готовился в него забраться. Он грузно уселся на сиденье коляски, тронулись. Закрывая воротины, дворник углядел, что свернули лошадки не влево к мосту через реку и в сторону Знаменки, а вправо по Лаврентьевской и дальше на Генеральную, где кроме жилых домов стояли здания трёх учреждений: гимназии, амбулатории и полицейского участка.

Едва Грибов-старший выехал со двора, Манечка побежала отпрашиваться у Макрины Фелицатовны. Отпросила и брата на час под предлогом того, что в Москву приехала их дальняя родня. Пока ожидали трамвая у реального училища за мостом, Глеб разъяснял сестре работу павильонных электрочасов немцев Сименса и Гальске, получавших сигналы точного времени от главных электрочасов в Московской городской Думе, как рассказывал Глебу раньше Олег Львович. Но Манечка не вслушивалась, перебивала и втолковывала своё: что они направляются в один дом, адрес которого дал ей накануне Влас Асинкин. Тут будто серое, снегом набухшее облачко пролетело по её лицу