Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

в бок булавкой зла. Мы наносим друг другу удары или ощетиниваемся, защищаясь. А Ему между тем мы видны в обнажённости: слабыми, жалкими, сподличавшими, не устоявшими, отчаявшимися, плачущими под одеялом от несправедливости или нелюбви матери, от предательства друга или измены близкого. Он жалеет нас, голых. И любит.

После обливания торса и занятий гимнастикой произошёл хищный разговор с Жёлудем. Тот снова заявился без приглашения и говорил о купеческой привычке зажать, обойти, слукавить, обождать, пока заимодавец сам заикнётся о возврате долга. Не купеческое это вовсе, а личностное. Жёлудь валит на русский характер, мол, у русского в характере тяга к лукавству: схитил, объегорил – добытчик значит. Враньё. Навет. Но люди такие попадаются. И всё это глубинное, индивидуальное, подушное. «Ищи в себе, – хотелось сказать Жёлудю. – Неча на весь народ пенять». Он в дурном настроении: в ипподроме выиграл, в винт тем же вечером продул. Остался в накладе. До чего же неприятный тип. Его взашей, а он снова тут как тут. Как человеку разъяснить, что от дому ему отказано? А падчерица его, говорят, заболела через неблагополучие, чахнет девонька. Как бы не милиарный туберкулёз. Огонёк над нею хлопочет. Надо бы пригласить к больной Спасова.

Жёлудь на меня удручающе действует, особо досадую на то, что прежде имел неосторожность поделиться с ним мыслью об избавлении от фабрики. Он с тех пор тычет в меня лупоглазо, и в липком взгляде его я читаю сомнение: здоров ли фабрикант Грибов психически, не душевнобольной ли? Не рекомендовать ли купеческому сообществу подвергнуть его экспертизе? При Жёлуде приходится особо контролировать себя, чтобы уж впредь не проговориться о вопросах наследства, о муравьишке, удивившем давеча жизнелюбием, упорно перетаскивавшем сосновую иголку и срывавшемся в пропасть с камушка, который я отодвигал мыском башмака. А уж про наши с тобой беседы, моя Агница, и вовсе не заикаюсь, тут уж меня не один кожевенник, а и доктор Георгий Фёдорович в жёлтый дом упечёт.

Вечером Влас Асинкин попал в участок. Мне принесли записку от урядника. Непонятно с чего – ни праздника, ни горя – напился, устроил в кабаке потасовку с такими же поддатыми, а после на околоточного налетел с кулаками. Куда-то несёт Власа неостановимо. Пусть посидит, сколько надо, вызволять не стану. Давал ему время одуматься, не решал с ним резко. Хотя с удовольствием самым подробным образом отлупил бы – давно заслуживает. Да вот незадача: никогда никого не бивал. Будем, значит, расставаться. Лазанье по деревьям и подглядывание в окна горничной простить можно, дело молодое, кто безгрешен? Рыбную ловлю наперекор приказам в воду с раскидкой не выходить простить сложнее, там штраф светит. Но издевательство над человеком вовсе непрощаемо. Как бы чудновата Макрина не казалась, а дама, к тому же в годах. Подло так насмешничать. Расстаться пришло время, вырос он у меня, да не поумнел. Рассчитаю подчистую, подъёмные выплачу, и простимся навсегда.

Сегодня наша Огненная Ромашка объявила, что записалась на курсы милосердных сестёр. Это, безусловно, влияние Спасова. Моя давняя дружба с доктором развила в ней восхищение делом, каким тот занимается. Что ж, выбор достойный. Да как бы следующим её шагом не санитарный поезд на фронт. Когда-то с неба летели ромашки, теперь аэропланы сбрасывают с неба бомбы.

10. Случай с Идой

Тогда Ртищев провожал на Почтовую в меблированные комнаты «Бельгия» (сделанные как под копирку с «Бельгии» на Тверской, но в уменьшенном размере) скульпторшу из зарайских старообрядцев, что взялась лепить бюст – «голову» Евлампии Павловны. Скульпторша Анна Семёновна Голубкина только-только подрядилась на выгодный заказ, не зная, что ждёт её отчаянное противоборство с моделью. От проживания в особняке сразу отказалась, сторонясь и замыкаясь на первых же трёх фразах. Впрочем, скульптор и не обязан быть учён искусству поддерживать разговор. Выбрали место неподалёку от Введенской улицы, за скульпторшей по утрам, пока свет хорош, посылали Гермогена на Радости. Скульпторша ехала налегке, материалы загодя сгружены в мастерской Большого дома. Выйти из коляски ей помогал лакей, другой провожал по дому, третий приходил сообщить, что Евлампия Пална сегодня позировать передумала. И скульпторша продолжала начатую работу в одиночестве. Секретарь, прослышав о необязательности патронши, переговорил с нею. Сеансы позирования вошли в более-менее постоянный характер, хотя и прерывались кем-либо из жителей «вертепа», вламывавшихся в мастерскую и уводивших свою «фараоншу» с подиума.

Поселив гостью в номер, Ртищев возвращался долгим, с перепадами полов, коридором к лифту и невольно стал свидетелем некрасивой сцены. Низкорослый, по виду купец, с квадратной шеей под головою породистого бульдога, крепко ухватил женщину в легкомысленной одежде. Оба не заслуживают сочувствия: их выбор. Ртищеву несвойственна тяга к нравоучениям, пусть загнивают сами и сами же спасаются. Пройти мимо да и забыть. Но столько отвратительного в том, как «бульдог» заламывал даме руку, что отвернуться невозможно. Оба пыхтели, молча возились в дверях, не поднимая шума. И внимание рослого молодого человека положило конец той возне: «бульдожья» хватка ослабла, женщина высвободила руку и, поддерживая её другой рукою, кривилась от боли.

– Ах, сломал, чёрт… ах…

– Сщас коридорного… хым… чтоб в участок… В лупанарий тебя свести.

– Чистую-то женщину?!

Купец пихался, гнусавил заложенным носом, но с места в поисках коридорного не двигался.

– Что тут происходит? – обратился к женщине Ртищев.

– Зря вступаетесь… хым… – вместо той ответил купец. – У нас тут своё, почти сродственное…

– Свинья у тебя в родне, а честной даме с тобой не родниться…

Это «свинья» показалось тогда очень точным: носатый мужчина, горячась, подхрюкивал что-то нечленораздельное и походил на животное, роющее пятачком землю в поисках желудей. Женщина побледнела от боли и спорить не желала. Ртищев предложил проводить её до коляски или трамвая. Вслед им с поспешным щелчком облегчения захлопнулась дверь – отделался. Ямщик повёз их до Горохового поля в Немецкой слободе. Проезжали красные здания Алексеевского училища, где Олег Львович провёл четыре трудно-весёлых года своей начавшейся, но неудачной военной карьеры. От ностальгических воспоминаний отвлекла попутчица. «Ишь, плечо вырвал… Да на мне заживает быстро», – успокаивала она своего провожатого. Ртищев предложил всё же заглянуть в ближайшую лечебницу, детскую больницу Святого Владимира в Сокольниках. Но женщина отказалась, собираясь показаться своему доктору. По дороге рассказала, что имя её Ида, а вслед часто слышит «турка захваченная», должно быть, так зовут за карие глаза и крупные кольца вьющихся волос. Имеет лавочку дамского товара, проживает там же, за лавкой, в трёх комнатах с двумя девушками-сиротами. Звала в гости послушать гитару. Расставаясь, благодарила. А на вопрос Ртищева, чем ещё может помочь, смело отвечала: «Того человек не перенесёт, что