Распознавания - Уильям Томас Гэддис

— Ага. Стакан не передашь?

— Кого это там так лапает Эстер?

— Дурачка по имени Отто.

— У него такой вид, будто его грузовик переехал.

Бенни разговаривал с человеком в своем старом костюме. — Уезжаю завтра. Не был дома одиннадцать лет. Это немало, чтобы вернуться и продолжить то, что бросил. Я одиннадцать лет не видел, как что-нибудь растет. Забываешь, что такое вообще бывает. Овощи в ресторанах — уму непостижимо, чтобы они где-то росли, и цветы, даже не думаешь, что цветы растут, видишь только в одном виде — срезанными, и не можешь представить их никакими другими, только в позе, мертвыми. Деревья здесь не растут, они сразу готовые, как мебель, на которую весной надевают новые чехлы. Боже мой, забываешь, все забываешь…

— Бенни…

— Что там, приеду завтра же утром, выйду на боковую веранду посмотреть, как рождественским утром встает солнце, ты погоди, еще увидишь…

Бенни поднял голову, оглядывая комнату. Затем, стоя у двери в коридор, ведущий в туалет, увидел, как Эллери разговаривает с блондинкой; и когда человек рядом сказал тем же тоном, которым он сам говорил только что, — Бенни, возьмешь меня с собой?.. Бенни не ответил ничего.

За его спиной девушка болтала с кем-то еще, — Ия начала особый личностный курс, где надо стоять перед зеркалом и повторять свое имя добрым приятным голосом… и теперь я личная секретарша мистера Уайпа…

— И я ей: ты поди попробуй и будь патологичной…

— И я им, когда мы вернулись во Флоренцию: конечно, нет места лучше для жизни, чем Сиена, был бы там еще мой психоаналитик — и…

— И он мне, А, Сапфо, он же тоже был геем правильно…

Уже не сад, но, как и сказал Бенни, срезанные цветы, застывшие в позе мертвых, без прошлого или будущего, в таком же разнообразии завистливых индивидуальностей, как у обитателей витрины дорогого флориста, лишенных непринужденного великолепия аборигенных растений, зато расставленных в той слегка неистовой симметрии, какую ошеломленные прохожие зовут артистичной и проходят мимо, не рискуя подвергнуть свои чувства надругательству проволокой и предательством бумажных лепестков. Даже сейчас Хершел, рискованно вертикальный, стоял в позе расцвета. — Конечно, детка, никогда в жизни лучше себя не чувствовал… но нет, я не могу показать татуировку. Если так уж интересно, те двое друзей, которых я встретил тем вечером, сыграли со мной злую шутку, по крайней мере так казалось, когда я увидел ее в зеркале, то есть что мне набили, их я больше никогда не видел. Но теперь, пожив с ней недолго, я с ней неплохо обжился. Это я. Любишь лис? Даже не могу описать, такая она пошлая, но довольно милая, хочешь посмотреть? Пойдем в ванную…

Ансельм наблюдал за всем этим в молчании. Изредка его губы шевелились, образуя слоги, что сами по себе были словами, чаще всего появлялся один тот, что опускал его нижнюю губу под передними зубами и освобождал ее на резком «К». Люди расступались перед Ансельмом, поворачиваясь спинами, пока он двигался по комнате с непосредственными целями, полупустыми стаканами, беспечно отставленными и поднятыми, с удивлением, уже пустыми, когда он уходил. Кто-то, обернувшись к нему слишком рано, дружелюбно швырнул, — Может, попросишь себе полный? Ансельм вернул только что опустошенный стакан и сказал, — Может, попросишь себе еще восемь дюймов? все равно будет дырка в животе… и ушел со скатанным в руке журналом, рекламирующим на задней обложке бандажи.

— Не знаю, Стэнли, но словно, куда я ни гляну, везде что-то, или кто-то… кого я не смогла… Агнес Дей замолчала, оглядываясь. — Может, ненамеренно, даже предала…

— Это потому, что сейчас нас убеждают, что мы самодостаточны, начал Стэнли, — что небесный суд не…

— Вон там, даже там, видишь его? сказала она, слегка привставая в кресле. — Парень, который сейчас вошел? Он принес мне пьесу, которую написал, и у меня не дошли руки ее прочитать, но я сказала ему…

— Агнес, ты…

— Стэнли, я…

— Эстер…

— Ну-ка послушайте, это вы женщина с котенком да?..

— Эстер, ты видела? в саду семейство фей{387}? хехехе

— Но в этот раз он учил котенка вовсе не пускать слюну…

— Отто… я так рада, что ты здесь.

— Но я не знал, что у тебя вечеринка, просто зашел…

— Но ты здесь, сказала она и взяла его за руку. — Я знала, что ты вернулся, сказала она, медленно проводя его через комнату, но не останавливаясь. — Но ты выглядишь… я даже слышала, что ты ходишь с рукой на перевязи. Где ты был?

— Только что из тюрьмы, сказал он довольно лихо.

— Откуда? тюрьмы? Она все-таки замерла, посмотрела на него.

— Ерунда, сказал он. — Штраф пятнадцать долларов за… ну знаешь, глупости. Я праздновал. Мне повезло, у меня было с собой только шестнадцать долларов… Дернувшись от тревоги, его рука поднялась к нагрудному карману, нашла острый убедительный угол пачки внутри и упала. — Мне повезло, я оставил все остальные деньги в комоде гостиничного номера, боялся, их уже не будет, когда я туда вернусь, я… Эстер смотрела на него, словно не слушая, просто дожидаясь, когда он договорит. — Что случилось? спросил он неуверенно.

— Ты не сказал, что рад меня видеть.

— О но, в смысле, конечно рад, я просто, все было как бы… ну знаешь, и я, и может… тебе кто-нибудь говорил? о моей пьесе, в смысле? выпалил он. Она покачала головой. — Ну в смысле, это ерунда, на самом деле ерунда, но… Она не перебивала, разве что выражением глаз, дожидаясь, когда он спросит о том, что ему никогда не приходило в голову спросить: о ней, как она поживала все это время, как она, — и так он бы получил именно то, что искал, приди ему это в голову: шанс обуздать неудержимое извинение, которого она не требовала, эту рискованную настойчивость, которую он не смел остановить в гонке с собой. Его лихость пропала, уступая место усталости и нарастающей тревоге. — И потом, я наконец встретил своего отца. Я с ним ужинал. В смысле, помнишь, как ты спрашивала, почему я его не ищу? И он… и вот я нашел.

Эстер положила ладонь ему на руку и словно чуть увяла перед ним, тихо спросив, — Какой он?

— Ну он ничего, довольно строгий, но в смысле очень приятный, и… ну как бы строгий и резкий. И он католик, в смысле не то чтобы это что-то меняет, но как бы меня удивило, и… ну не знаю, по правде говоря я как бы запутался… Отто рылся в кармане и теперь достал