Распознавания - Уильям Томас Гэддис

— И я конечно не читаю Вольтера, продолжал Стэнли с дрожащим от усилия голосом, — но где-то наткнулся на его слова, «Если бы Бога не было, его следовало бы выдумать». Может показаться непочтительным, но…

— Звучит откровенно еретически, черт подери, сказал за его спиной Ансельм.

— Но… даже Вольтер видел, что без небесного суда не обойтись, потому что ничто не самодостаточно, даже искусство, а когда искусство — не выражение чего-то высшего, когда оно, даже можно сказать, не вдохновлено, оно распадается на отрезки, в которых нет никакого смысла и нет никакого…

— Заговорил как Симон Волхв, вдохновлено, Господи Боже, сказал Ансельм, положив чумазую руку Стэнли на плечо. — Может, съездишь посмотреть на его сердце, как раз выставляют в Bibliothèque Nationale[197]. Вдруг ты его поймешь. Через осмос.

— Симона Волхва? сказал Стэнли, поворачиваясь, в замешательстве. — Вольтера, Господи Боже. Он похлопал Стэнли по плечу. — Как твоя дырка, Стэнли? Двое обернулись, подняв брови от изумления. Агнес Дей притворилась, будто что-то ищет в своей большой сумочке.

— Почему, что…

— Трещина у тебя на потолке, а ты как думал, о чем я.

— А, я не знал, что ты… чуть-чуть длиннее, на три восьмых дюйма длиннее, я…

— Какого черта там у тебя в кармане? спросил Ансельм, кивая на боковой карман Стэнли, выпиравший и тянувший пиджак с той стороны. — Будь я проклят, сказал Ансельм, залезая в карман раньше, чем Стэнли успел отойти, — ручное зубило. Я слышал, но не верил.

— Ну, я приехал на метро, и…

— Батисидеродромофобия! А я вам что говорил! заявил зевака. Ансельм поднял прищуренный взгляд. — А что это у тебя в кармане?

— Стетоскоп, сказал Ансельм, — а на что похоже.

— Ансельм! Что ты здесь делаешь? Все повернулись к Дону Билдоу. — А где… ты же должен следить за…

— Я отвел ее в кино и оставил там, пока не вернусь.

— В кино! Но… какое кино, где, где она, как ты мог…

— Ну ладно, скажу правду… в общем, не волнуйся. Хороший фильм, пойдет ей на пользу.

— Но ты же не можешь… не мог так поступить…

— Дон, перебил взволнованный молодой человек, хватая его за руку и кивая на кого-то через комнату, стоящего, глядя на маленький журнал в твердой обложке. — Те стихи, стихи Макса, он говорит, они вовсе не Макса, он говорит… ну подойди, скорей.

Ансельм спросил, — Какие стихи? и последовал через комнату за ними, одной рукой сворачивая журнал, в этот раз — обложкой наружу («Пинап-милашки»), другой — цепляя бокал и уже демонстрируя краешки пожелтевших зубов в ухмылке.

Стэнли проводил их озадаченным взглядом; потом увидел, как Эстер, с которой он был незнаком, подходит к Отто, и нерешительно подал сигнал со словами, — Вон Отто, у меня до сих пор двадцать долларов, которые он мне одолжил, не понадобились… Его сигнал остался незамеченным; он прислушался к напряжению музыки и повернулся обратно к Агнес Дей, сидевшей с закрытыми глазами. — А знаешь, что Гендель написал на крышке своего клавесина? Musica Donum DeiL…[198] он еще сохранился, договорил Стэнли в безотрадном утешении, поднимая глаза, смущенный перспективой перед ним, плотью, оставленной светом разборчивой воли.

Совсем рядом с ним высокая женщина перехватила мужа как раз перед попыткой исповедаться (какому-то «полному незнакомцу»», скажет она ему на следующее утро), что у него два психоаналитика, не знающие друг о друге, кого он стравливает друг с другом и сам их переигрывает. — У нашего покро… одного нашего дорогого друга, перебила она, когда Стэнли посмотрел на нее с быстротечным интересом, — есть великолепная софа королевы Анны, и он намекал, что готов ее продать — не за дешево, конечно. Нам только софы королевы Анны не хватало, продолжила она любезно, включая в разговор и полного незнакомца, и — с ледяно-радушной улыбкой, — изумленный взгляд Стэнли, а потом повернулась к мужу со скорбным лицом, — … «о это же нам на пользу, купить сегодня что-нибудь у твоего работодателя?..

Полный незнакомец пролепетал что-то о «кадиллаке» с запахом фобии в салоне; а Стэнли, снова смутившись приязненного пренебрежения в улыбке высокой женщины и усталой отваги в надбровной тени ее взгляда, попытался найти убежище на территории поближе, ожидая, что там все будет так же тускло, как и раньше, и вдвойне поразился тому, как резко в него вонзилось сияние глаз Агнес Дей.

Позади кто-то писал критику произведения, включавшего сорок девять односложных слов к семи двусложным; тридцать одно слово англосаксонского происхождения к пяти — латинского и одной восемнадцатой — греческого. Оно честное, сказал этот человек.

А за ним Отто переводил взгляд с одного глаза Эстер на другой, но находил себя в обоих. — Ты плохо выглядишь, сказала она ему. — Пойдем туда, где мы можем поговорить… ведя его через комнату к двери спальни. — Я как знала, что ты придешь… Дверь в спальню оказалась заперта. Она повернулась к другой, все еще не выпуская его руку. — О Хершел, прости… Она закрыла дверь ванной, и они вернулись. — Что ты сказал?

— Как в джунглях, повторил Отто, глядя на комнату за ней. — В джунглях, где я сперва жил в сухой сезон, а потом вернулся в сезон дождей… Голос затих, и он старался стоять без выражения, пока ее взгляд метался по его лицу, не находя ни единой бреши, кроме изогнутой брови, что начала подниматься и не поднялась.

— Что с тобой случилось? спросила она.

— Ничего, я… я устал.

— Ничего! У нее перехватило дыхание. — Ты другой. Ты изменился.

— Наверное, просто устал, повторил он.

— Хочешь остаться на ночь здесь?

— Здесь? переспросил он, глядя на нее так, будто не понимал.

— Здесь. Со мной.

— Но Эстер, я… я не думаю, что это будет…

— Все хорошо.

— В смысле я просто думаю это…

— Я сказала, все хорошо.

— Но…

— Пожалуйста. Если не хочешь, то и не будем об этом.

— Ох черт Эстер, я пришел сюда не спорить с тобой, сказал он хриплым шепотом. — Почему ты на меня так смотришь.

— Где ты все это время был? Это она спросила ласково, словно подталкивая к вопросу, который ему бы стоило задать самому, о ней: потому что ответ у нее уже был наготове, и он мог бы это заметить, но смотрел на ногти своих больших пальцев, а не ей в глаза, где мог бы все прочитать.

— Просто… много где, пробормотал Отто.

— Но чем ты занимался? не сдавалась она, вынужденная спасать момент.