Распознавания - Уильям Томас Гэддис

Вот у меня — настоящая беда, только посмотрите на мою горжетку… что ж она застрахована, слава Богу. Я с ним об этом говорила, но, если честно, не верю, что он понимает английский. Не могу даже повторить, что он мне ответил. Есть в нем что-то доисторическое, не правда ли?., что-то почти привлекательное… не правда ли?

Горжетка на самом деле утратила свойства искусственного украшения. С ней словно поработала рука природы (склонная, уверяют нас теперь, к экспериментам), чтобы произвести одну из тех сильных мутаций, что (продолжает уверять нас Наука) оппортунистичны, — пробных композиций без конкретной цели, включенной в просчитанный риск рождения. Тем не менее Ансельм вытер нос хвостом норки так небрежно, будто тот специально для этого и вырос. Но его выражение так и не утратило миг бешенства, пока нижнюю губу твердо держал неровный желтый ряд зубов. Он наблюдал за Стэнли. Из темноты Розы доносились мужские голоса вместе с музыкой, «Иудой Маккавеем». По одну сторону Шавене оказался мужчиной, который первым доказал, что глаз, формирующий изображение, не может функционировать, пока оно не закончено. Сидящий по другую, тот ксенофобский соучастник односложных критериев в честном тексте, услышал сверху слово «гаптера» выругался. Ансельм наблюдал за Стэнли. А к Ансельму, со спины, подбирался Дон Билдоу, строя выражение столь мстительное, сколь только позволяла пластмассовая оправа.

— Должно быть какое-нибудь место, чтобы прятаться тем, кто совершил ошибку, сказала Агнес Дей, взяв руку Стэнли в свои ладони. Она уставилась туда, где Микки Маус на часах семафорил желтыми рукавицами отмену. — Не может быть так рано, пробормотала она.

— Но, Агнес, — Церковь…

— Тот стакан, полный, будь добр подать? попросила она его тогда, поднимая взгляд.

Он подал, с колебанием, — Но ты не думаешь?.. Для твоего же блага?

— Не тогда ли, когда мы совершаем ошибки, мы больше всего нуждаемся в любви? сказала она вдруг. Агнес Дей уж подняла стакан дрожащей рукой, но не пила, выжидая.

— Да но, ответил он неуверенно и, притворяясь, что не видит приближения Ансельма, повысил голос. — Но не конечной любви, такой же слабой, как и мы, не только этого, не…

— Стэнли, перебила она твердо, хоть и слабым голосом. — Я извиняюсь. Я сейчас извиняюсь за… за то, что сказала тебе в ту ночь, в ту ночь, когда ты сбежал Стэнли, это я виновата, не надо было этого говорить, если я… Он подождал, когда она продолжит, не в силах ей ответить. — Это… я… я не знала, Стэнли. Я не знала, что ты не хочешь этого слышать, видит Бог, я хочу сказать… я думала, мы все этого хотим, я думала, этого хотят все, слышать, что…

— Да но… что ж, это… Я хочу сказать любовь должна быть чем-то больше нас, а тогда это уже вера, и вот Церковь…

Билдоу сжал маленькие кулачки на концах длинных рук. — Я требую, чтобы ты ответил, где моя дочь… громко сказал он Ансельму.

— Заткнись, тут говорят о любви. Никогда не читал великого поэта Саклинга? Вот тебе стихи английского поэта-кавалера сэра Джона Саклинга, Стэнли. «Любовь — пердеж. Держать невтерпеж, Освободи ж — Других оскорбишь»{401}. Нравится? Эй поди сюда, ты куда собрался?

Стэнли беспомощно взглянул на Агнес Дей. — Мне надо… прости меня на минутку, сказал он. Она продолжала смотреть на Ансельма, который отвел глаза с внезапной неловкостью, наконец сказал, слабо, — Я… В смысле ему страшно… Правильно же… и отвернулся туда, куда его тянул Билдоу.

Все это время по комнате двигалась фигура, как тень, но бледного оттенка, если бы черный свет мог отбрасывать во тьме такой чахлый силуэт. Порой Ансельм прожигал его горящими глазами и отворачивался после обмена яростно отсутствующими взглядами. Он ни с кем не говорил, почти никто не говорил с ним, еще меньше — о нем, пока женщина в висящем мешком платье для беременных не отметила, — Да, мальчик с серебряной пластиной в голове, как по мне, он похож на чувствительное меньшинство. А этот мохнатоголовый олух пытается его обратить, вот в чем беда всех обращенных… что такое, дитя? Тебя прислала мама… Знаю, погоди минутку, вот… Стой, чуть не дала тебе свои «Лобки»…

— А для чего они? спросила девушка с зеленым языком.

— Забыла, но они помогают… И она жадно оглянулась туда, где сутулый мужчина в зеленой шерстяной рубашке только что сказал, — Все равно, надо лучше разбираться в себе… и тут его развернула чумазая рука на плече. Ансельм смотрел ему прямо в глаза.

— Не устал болтаться, как запасной хрен?

— Почему, почему ты… Сутулый задрожал всем телом, словно оно вдруг приняло незнакомую конфигурацию, для борьбы с которой он не мог собраться в такие короткие сроки.

— Просто не лезь к Чарльзу, спокойно сказал Ансельм. — Тебе было бы чертовски хуже, чем ему, если бы ты прошел через то же самое. Я слышал, что ты ему втюхиваешь, о твоей… и нельзя так рассуждать, нельзя говорить об абсолютах в относительном выражении. Вот что губит вас всех, чертовых остроумных интеллектуалов, попытки говорить об абсолютах в относительном выражении.

— Буду говорить, как захочу, заявил критик как будто твердо, потому что быстро.

— Черт тебя побери, не будешь! отчаянно сказал Ансельм. — Нельзя, нельзя так с абсолютами, их либо принимаешь, либо шлешь их в жопу, но нельзя делать то, что делаешь ты… Ансельм замолчал, задыхаясь, вплотную к нему. За ним стоял Билдоу, там, где Ансельм вырвался из его хватки, и смотрел на бледное лицо за ними обоими. — И… и оставь Чарльза в покое, просто… оставь его в покое, закончил Ансельм.

Критик пожал плечами, взяв свои зеленые локти в тяжелые ладони. — Я просто пытался отнять у него бритву, сказал он угрюмо, отворачиваясь.

— Что-что отнять? потребовал Ансельм, не получил ответа и повернулся к бледной блекнущей фигуре. — Он пытался? У тебя? Он схватил плечо и встряхнул. — Где ты ее взял? Отдай. Отдай. Черт тебя дери я сказал отдай! Он смотрел, как тонкое запястье с глубокой раскетой пропало, и выхватил из хрупкой ладони предмет с черной рукояткой, извлеченный из кармана. — Ты… безголовый идиот, ты… что удумал? продолжал Ансельм, но его голос был нетвердым, когда он убрал бритву к себе в карман, и он не смотрел в пустое лицо перед ним. — У тебя нет… чертовою права на такие вещи, ты… безголовый идиот, закончил он, доведя голос до шепота, где мог его контролировать. Когда он поднял взгляд, их глаза встретились, и ансельмовские прожигали эти отсутствующие объятья, пока он их не оторвал и, отвернувшись