Распознавания - Уильям Томас Гэддис

лучший. Он потряс стетоскопом, его конец пролетел мимо подбородка Стэнли. — Блондинка, шикарная блондинка, я дал ей три грана с половиной амитала натрия и потом залез в койку и дал ей прикурить… Непрерываемый, он стоял, уставившись на расплетенный кадуцей стетоскопа; потом, свернув его в руке вместе, как металлических змей, прошептал, — Вот что это такое, вот что все это такое… Но не мог сломать и отвернулся, мгновенно найдя взглядом блондинку, ранее обвиненную в добавлении буквы т в «гениального», накрашенную, спокойную, такую же миленькую (ей никогда не быть красивой), такую же безжизненную и несвежую, как фотография, однажды обвиненную в потере и из live; сейчас — в прибавлении f в lie[204]: Секс gracias arris[205], пробормотал он, — вот что все это такое.

— Ансельм… Стэнли снова протянул к нему руку, — если… страдание…

— Да, черт подери, мои шрамы, хочешь на них посмотреть, они… где Отто? Он тебе покажет шрамы. Отто, эй Отто, поди сюда, ты, где тебя черти носят? Где его черти носят? он тебе покажет, он… он тебе устроит настоящий сентиментальный раешник, он… Maudlin! Да, Мария Магдалина выплакивала глаза по Христу{406}. Это просто прекрасно. Можешь представить, чтобы он выплакивал свои безумные глаза по Христу?.. Ансельм содрогнулся. — Допустим, ты меня больше не увидишь? выпалил он Стэнли в лицо. — Да, что бы ты сделал, ты бы не плакал, но у Христа не было друзей правильно? Это ты хочешь сказать? Да, что ж у тебя не было бы даже свидетеля, ты… потому что только это и было у Него, Он… где его черти носят, он тебе покажет шрамы, этого ты хочешь? Пять святых ран. Как бы тебе это понравилось, можно хоть все залить кровью. В довесок можно получить даже неплохой набор проколов терновым венцом, ты… как насчет Фериты{407}? настоящая кровавая сердечная рана. Или славный кровавый пот в Гефсиманском саду? ты бы перелиутгардил святую Лиутгардию, ты бы перебабил блаженную Екатерину Раккониджскую, если так хочется страдать, почему не пойдешь туда, где от этого будет хоть какая-то польза вместо того, чтобы, черт возьми, эгоистично зажимать страдания только для себя, как всякие долбанутые святые. Найди себе крест с зеркальцами, вот самое оно, если хочешь страдать по-своему, Господи Боже… Где ж его черти носят? да, с его шрамами?.. Ансельм, сжимая перед собой стетоскоп, панически озирался в поисках какой-то осязаемости средь бледных сущностей.

— Если это страх, доверительно прошептал ему Стэнли.

— Да вот смотри! Ансельм спас жестом самую бледную тень из всех. — Посмотри ты ради Бога на него, посмотри на Чарльза, посмотри на него! Любовь? Я тут слышал, как ты рассуждал о любви. Он может порассказать тебе о любви, о духовной любви, все как тебе нравится. Расскажи им, ради Бога вперед, расскажи им, о своей матери и пекинесе, на которого свалилась стопка складных стульев, она его подняла и вдохнула ему в ротик, спасла его, вдыхая собственную жизнь, но ради него? Дала бы она ему хоть одно дыхание любви? Или портила бы воздух болтовней о любви, которая не имеет отношения ни к кому, ради Бога, ради Божьей любви, бросила его здесь перерезать себе горло ради Бога…

Вокруг начали собираться фигуры, и Ансельм с каждым словом терял в весе, отступая в ярости от всех рук, хоть ни одна не смела к нему прикоснуться. Он пытался всунуть скрученный стетоскоп в карман, но вместо этого уронил и его, и свернутый журнал на пол и достал бритву. Ваша извращенная… луперкалия, бормотал он, будто вес слов удержал бы людей от него, и у журнала раскрылась задняя обложка. И он выпалил Стэнли в последний раз, — Да вот здесь, вот твои мир и спасение, «Если скользит, если трет, если жмет, ВЫБРОСЬТЕ ВАШ БАНДАЖ!..»

— Заткнись, сказал ему сутулый критик, подойдя вплотную.

— «Буквально тысячи страдающих от Грыжи вошли в это Возвращенное Райское Царство…»

— Так говорить без толку, Ансельм, сказал ему Стэнли.

— Да, вот твое спасение, да, тысячи «носили наш Продукт без малейшего неудобства. Дешево — Гигиенично — Комфортно…»

— Ансельм, так говорить без толку. Зачем ты это делаешь?

— Потому что единственная проклятая хрень, которую я не выношу, это ваше проклятое… самодовольство. На пол между ними упали «Пинап-милашки».

— Может, заткнешься и уберешься отсюда? сказал критик.

Ансельм медленно повернулся к нему и медленно же сформулировал слова, — Трахни блох и выдрючь вошь, сразу веру обретешь. Потом плюнул ему в лицо. — Вот вам аттракцион обращения.

— Оставь его, быстро сказал Стэнли. — Оставь его в покое. Он положил руку на плечо Ансельма.

Тот застыл на миг, или на долю минуты, потом очнулся в шоке, — И прекрати эту проклятое… это богом проклятое ханжество, воскликнул он, выворачиваясь на свободу, и они встали лицом к лицу. — Стэнли, Богом клянусь Стэнли вот что это такое, а ты ходишь и обвиняешь всех подряд, что они отказываются смириться и подчиниться любви Христа и это ты, ты сам отказываешься от любви, ты сам не можешь вынести любовь, чтобы любить и быть любимым прямо здесь, прямо в этом поганом мире, в этом богом проклятом мире, где ты находишься прямо сейчас, прямо… прямо сейчас. Ансельм тяжело дышал, а Стэнли отдалился на шаг, чтобы встать с бесчувственной рукой на подлокотнике кресла Агнес Дей.

Ансельм подошел к нему, раздавив ногой орхидею, залезая в карман, не отводя глаз от глаз Стэнли. — Боишься этой, наступал он, с голосом тише, — этой… ссуккубы, наступал он, шипя, — этого — зверя с двумя сспинами. Он протянул скомканную фотографию. — Вот что это такое так ведь, так ведь… Сунул ее в лицо Стэнли. — Так ведь!.. А потом скомкал фотографию в руке, словно врисовывая себя в ее пятна предательства, когда на ней сомкнулась его ладонь, врисовывая жильными иероглифами, сине бегущими по плоти в эгоистичном сочувствии. — Если ты меня больше не увидишь? голос Ансельма надтреснул. — Ты знаешь, что это? наступал он, почти неслышно, ни на кого не глядя. — Und wir bewundern es so, weil es gelassen verschmàht… uns zu zerstôren[206]…

Он стоял с раздавленной орхидеей под ногой: его смог развернуть даже Дон Билдоу.

— Где моя дочь?

— Твоя дочь? переспросил Ансельм так, словно его сейчас стошнит. — Она в порядке.

— Где она?

— В церкви, сказал Ансельм. — Я оставил ее в церкви, беспомощно повторил он. Критик наступал на него, стоявшего с мотавшейся из стороны в сторону головой. — Давай, хватит уже с нас, ты… давай, уходи…