Распознавания - Уильям Томас Гэддис

Длинные улицы превратились в прямые туннели заряженного снегом ветра, который сгрызал кожу с любого, кто пробивался против него, на асфальте этот снег был утрамбован, его белизна сгинула под тысячей грязных подошв, испятнанная и исполосованная из протекающих поддонов двигателей, взрытая тут и там отчаянным каблуком. Сквозь бурю светили недисциплинированные огни, в основном красные, потому что висели перед барами, поучаемые неустанной точностью светофоров, менявшихся с зеленого на красный, с красного — на зеленый, задерживая сомнительное движение, отпуская его.

По лестнице метро спустилась фигура на четвереньках, и те, кто на нее смотрел, отворачивались, или останавливались поглазеть, сами, впрочем, стоя с трудом, словно если бы пошли, как он, то не смогли бы двигаться с его напористой легкостью, не смогли бы уронить монету в щель губами и пройти через турникет, на платформу и, не ожидая и минуты, в поезд.

— Артур! Что ты делаешь? Встань на ноги.

Он обернулся, чтобы поднять взгляд и увидеть крохотную женщину в черном шелковом платье, до горла, женщину в три раза старше его, прожившую вдвое больше лет, дарованных ему с тех пор, как она про извела его на свет. Он смотрел на нее.

— Встань на ноги, я сказала. Она сжимала на коленях черную с золотым книгу, и больше ничего не двигалось, кроме ее тонких губ, когда она говорила с тихой яростью, Встань сейчас же. Где ты взял эту гор же тку? Украл! Встань сейчас же. Вдруг она потянулась к нему, и, хотя он был очень близко к ее тонким коленям, но движением почти звериного уклонения, с виду беспечным, избежал ее руки. Она снова сжала книгу. — Встань на ноги сейчас же, я требую. Поезд ревел дальше Он смотрел на нее.

Микки Маус семафорил отмену. — Не может быть так поздно. Она поднесла часы к уху. — Кажется, встали, сказала она. — Он не мог остановиться, сказала она, мешкая под уличным фонарем.

— Подожди здесь. Вон такси. И вот так резко она осталась одна, отпрянула к зданию, глядя, как он бежит к обочине на углу, где поскальзывается и падает. За ней проступила одна из неразборчивых теней.

— О нет, стойте!

— Что случилось? спросил он, отряхивая одной рукой снег, поддерживая ее второй.

— Он украл мою сумочку…

— Но отпусти, я догоню…

— О нет, сказала она, повиснув на нем. — Он украл мою сумочку. Он украл мою сумочку, плакала она, опираясь на него всем своим весом, смеясь и плача одновременно.

Он отчаянно огляделся; затем все его выражение, вся осанка изменились. Он что-то пробормотал, без большого труда подвел ее к ступеням в церковь и пригласил внутрь.

— Можешь встать на колени? Их сразила эта огромная тишина, упавшая, как груз, с каменных сводов где-то высоко; они силились снова подняться к поверхности, и ее пронзил колокольный звон, словно рапира сквозь камень. — Не могу вздохнуть, сказала она. Упала на спинку скамейки, комкая перед платья, когда раскрылось пальто.

Он уставился перед собой на безмятежность, что, преображенная в свете, словно двигалась для него. — Ты можешь причаститься? спросил он, ваяя пролегшую между ними тишину, откалывая твердый кусок, чтобы пронзить женщину.

— Я… это не… не сейчас, — прошептала она, нарубая его молчание в обломки сланца, бросая неровные осколки в ответ. Он поднял ее на ноги, к освобождению канала в нефе, что тек в одном направлении, откуда как будто собиралась тишина и неслась обратно на них всем своим весом.

— qui rollis peccata mundi, miserere nobis…

Женщина упала на него мертвым грузом.

— miserere nobis…

Он поддерживал ее, пока она возвращала равновесие.

— dona nobis pacem…[208]

Он повернулся и последовал за ней, когда она сбежала от ударившей позади них рапиры, через гигантские двери, излившие их обоих в ту порочную ночь.

И догнал бы, если бы не упал на ступенях — чего она, несмотря на все свое исступление, сумела не сделать. Не поймал он ее вновь и через квартал, когда она остановилась, тяжело дыша, под освещенным красным дверным проемом. Даже тогда, не успел он ее обнять, как она уже была в баре, где помятый человек провел рукой по своему неухоженному подбородку и уставился на них, и вышел навстречу бармен.

— Я бы хотела мартини, сказала она отчетливо, усаживаясь.

— Но Агнес…

— А вам, сэр?

— Ничего. Стакан воды. Агнес…

Она посмотрела на него стеклянными глазами, без узнавания.

— Агнес…

Бармен побарабанил пальцами по стойке, в ожидании.

— Агнес… Он посмотрел на бармена, в удивлении. — А, вот, сказал он затем и достал двадцать долларов из кармана. — Простите, другой у меня нет. Агнес…

Бармен медленно направился в конец стойки, лениво разглядывая купюру. — Че, американских денег раньше не видел? спросил его помятый клиент. — Я-т все время вижу. Я ж Санти-Клаус.

— Агнес, пожалуйста…

— Я еду в отель, сказала она, прямо перед собой, никому, отставив пустой бокал. — Я напишу ему письмо.

Бармен поднес купюру под настольную лампу, которую включил у кассы.

— Агнес, погоди… Она слезла со стула.

— Ну-ка погодите, вы двое. Стэнли обернулся. Бармен схватил его за руку через стойку. — Погодите. Останови ее.

— Агнес, подожди…

— Я ее остановить не могу. Я ж Санти-Клаус.

— Агнес, мои очки. Ты забыла отдать мне очки…

Несколько минут спустя Стэнли стоял, слепец в этой сокращенной версии Газы{412}, в ожидании патрульной машины. — За милю видно, такая смазанная, сказал бармен патрульному, который держал Стэнли за руку. — С ним еще была дамочка, но она сдернула. Спасибо, мужик. Он зашел внутрь; и патрульный перевел взгляд на своего подопечного, туда, где падающий снег набивался в усы, собирался в складках волос на круглом затылке, молча, с тусклым любопытством туриста, патрульный взирал, как турист — на рябую фигуру святого из неутомимого камня, бесчувственно открытую всем стихиям на век дольше положенного. В светлом рокоте там, где ночь не кончалась никогда, под землей, она сказала, — Артур, встань на ноги. Ты меня не узнаешь? Ты не знаешь меня?

Он смотрел на нее.

Поезд остановился. Его двери открылись и, не успела она шелохнуться, как уже закрылись за ним и оставили ее, оправляясь от мгновения нерешительности, сидеть и таращиться прямо перед собой.

На четвереньках он протрусил по опустевшей платформе. Задержался на миг и поднял голову, чтобы оглядеться; потом продолжил путь, толкнул лбом дверь в мужской туалет. Там было пусто. Он встал на колени и залез в карман. Скомканную фотографию выкинул в унитаз. Другой рукой расстегнул одежду и раскрыл бритву. Так он замер,