Распознавания - Уильям Томас Гэддис

— задыхающимся истерическим звуком, прерванным на миг всхлипом, — Сссуккуб… пока он не обрел голос вновь, — А когда ее забрали в Белвью и она поняла, что ее разденут, она перестала кричать, пока снимала лифчик с подкладками, а потом кричала опять, вот, вот, вот!., его лицо чуть не упиралось в лицо Отто.

— В… она в, Белвью? Шепот обжег губы их обоих.

Затем слово разорвало рот Ансельма взрывным звуком, раскинувшим его и Отто на расстояние руки: оба теперь вскинули ладони и так стояли, пока наконец только Ансельм — не двинулся, нет, но словно следил за полетом каждого своего слова, — да-а, найди ее, найди ее, шипел он в лицо, ставшее профилем, а потом слова потерялись перед волосами и воротником, мягким извивом уха, — найди ее и будь проклят.

Вокруг поднялись звуки; и все же Ансельм не двигался. С последним взглядом на изображение в руке он содрогнулся и сунул его в карман, затем стоял так один, с отвращением глазея на перевернутую орхидею, увядающую на фигуре, похожей на ствол дерева, что не шла, а будто плыла, унося знак джунглей глубже в их тени.

— Но никто так физически и не доказал, что земля движется.

— Эйнштейн говорит, он не может поверить, что Бог играет в кости с Вселенной.

— Ну а у меня есть друг, который физик, он обратился в веру. Теперь пишет песни.

— Зовет себя серьезным музыкантом. Би-боп, если называешь это музыкой.

— Только потому, что она пишет в рифму, она зовет это поэзией.

— Одна звучит так: «С Отцом, Сыном, Святым Духом и тобо-ой-ой-ой, Нас ждет мир чудес золотой…»

— Рисует так, будто у нее оргазм, если называешь это живописью.

— Если называешь это жизнью…

— Если называешь это любовью?..

Звуки отдавались — не от пышных краев джунглей, но от самого их пола, судороги в торфяном болоте, его обитатели пришли в движение: — Такое ощущение, что мы здесь просто целую вечность, сказала высокая женщина. — Такое ощущение, что я здесь родилась, пробормотала Мод. Но ни жалобы, ни сомнения не звучало в их голосах, и ни одна не порывалась уйти. Те же, кто исчез, ретировались тихо, оставив лишь слабые следы, а то и вовсе ничего на своем мимолетном вкладе в происхождение видов: другие оставались со стойкостью существ, обязанных выработать естественные законы выживания, тем самым доказывая превосходство своего разнообразного оснащения, адаптируясь к условиям, в каких ни одной памяти не хватило бы долговременности узнать что-либо, кроме природы.

Сумрачный поэт вскинул голову с рептильей бдительностью, переводя взгляд с мертвой орхидеи на Хершела, который только что показался из ванной и позировал, процветая, в дверях, незнакомый цветок на земле джунглей под взглядом презрительных сосредоточенных глаз, обратившихся в этот миг к звуку и порсканью через комнату, где герцогиня Огайо воспаряет на пырске хихиканья. Подошел критик, двигаясь с поступью существа в знакомой среде, гнушаясь заявлений прошлого и будущего, одновременно содержавшихся в этом обитающем в иле настоящем.

— Они переносят могилу отца{398}… распевал мистер Кротчер, закопавшись в кресло, равнодушный, как устрица, которая, несмотря на эволюционные вылазки, так и не нашла повода меняться за все двести миллионов лет. А вокруг оставались в движении менее долговечные разновидности, словно это само по себе защитит их от времени. Голова Арни Мунка перекатывалась в разных направлениях, не нуждаясь в органах чувств, коль скоро его вел Сонни Байрон, чья твердая хватка изобличала нежный голос. — Идем, детка, будь добр, всего на минутку она и не заметит… И они прошли перед поблескивающими глазами палеозойского поэта, чью доисторическую простоту слегка оттеняло опасение при виде творящихся вокруг оппортунистских мутаций, самим своим существованием отрицавших окончательность его старосветской мудрости и намекавших, — всплыв на воздух, манипулируя безделица ми, которые эволюционировали столь неизбежно, несмотря на все претензии, будто они их придумали сами, — что, возможно, несмотря на все его воинственное сотрудничество с окружающей средой, меняется сама окружающая среда, и не только поэт, а весь вид, от которого зависела его жизнь, и спастись от анонимности, для дальнейшего сохранения, значило стать частью влажной почвы под ногами, и ковра растительности, и, наконец, превратиться лишь в следы на самой литосфере.

— Посмотрите, откуда произошло слово «венерический»{399}, сами посмотрите, что получится, что это, как не распад, сказал кто-то рядом с сутулым критиком, который отвернулся, посмотрел на свои крупные руки и передернулся.

За ним, словно какое-то существо, оппортунистски подготовленное к ситуациям, которые еще не возникли или, более того, даже не предполагались, мистер Феддл прополз вверх по рядам полок, за пределы миксин и миног, прочих бесчелюстных предков, булькающих в видимом довольстве внизу. Оттуда за ним наблюдал критик, пригладив волосы и на миг выдав истинный размер своей головы. Его выражение было таким же простым, каким может быть ненависть без понимания: словно плезиозавр, работающий всеми четырьмя конечностями как плавниками, которыми они и были, он поднимал свою маленькую голову и видел, как птеродактиль взмывает своим абсурдным телом на крыльях еще абсурднее и с громоздким взлетом захватывает небо — место нелепое, спору нет, но в миг наблюдения обескураживающее плезиозавра, кому подобные выходки никогда не приходили в голову и который ни при каком напряжении сил или воображения не мог и надеяться на такое.

— А что до твоего Эмерсона!., сказал кто-то: и в самом деле были и те, кто удовлетворил бы этого эклектичного землекопа{400}, парящего не ради пропитания, не ради любви, а лишь парения.

Эстер шла вперед, изучала тени, но бессловесного котенка нигде не было видно. Затем она подняла глаза в поисках Эллери, но их свет оставался нежилым, пока их не заполнил мерцающий образ Бенни, и он спросил с напускным весельем, — Не видела миленькую блондинку по имени Аделин?

Несколько человек обернулись посмотреть, как на пол с дребезгом упал мистер Феддл; и в полном соответствии с отказом тревожиться из-за нарушений порядка, который они звали хорошим воспитанием, никто не предложил ему помощь. Ведь даже те из присутствующих, кто считал хорошее воспитание претензией высшего класса, против которого они открыто бунтовали, у себя заменяли его бесчувственностью и звали ее честностью, а потому наблюдали за падением с честным смехом. — Моя дорогая, все было замечательно, сказала высокая женщина Эстер. — Хотела бы я сама устраивать такие приемы, но мой муж… Одной рукой она пыталась сдвинуть мужа с отмели мебели, где его заякорил гаптерический бокал. — Но вы не расстраиваетесь? Надо научиться относиться ко всему философски, дорогая моя, просто не задумываться.