«Химия и жизнь». Беллетристика. 1995-2004 - Юрий Романович Охлопков

— Да ладно тебе, — сонно говорила богиня богинь, наткавшись за день. — Спал бы уж. Эос вот-вот выйдет из мрака со своим маникюром.

Она отворачивалась к стенке грота и негромко похрапывала.

Хорошая женщина Калипсо. Тихо жили.

Через семь лет там, наверху, решили, что это становится неприличным. Спустили, как водится, установку. Дескать, есть мнение.

Одиссей было поартачился. Но богинюшка службу знала — Кронион шутить не любит! — и мигом наладила странничка по месту жительства.

— Ты не очень язык-то там распускай, — ворчливо посоветовала она на прощанье. — Не все такие покладистые.

Про бессмертье обещанное забыла, конечно, в расстройстве.

Насчет своего языка он и сам знал. И тень приятеля, Агамемнона-покойника, еще раньше наказывала ему: слишком доверчивым быть нельзя, Одиссей, берегися с женою; ей открывать простодушно всего, что ты знаешь, не должно, вверь ей одно, про себя сохрани осторожно другое.

Так ведь надо же! Еще и до дому не доехал, у царя Алкиноя — стоило принять кубок-другой разбавленного — все выложил, что было и чего не было, соскучась по новым слушателям, и таково складно, будто рапсод какой-нибудь. А люди — сами знаете какие. Да и море многоисплытое, если уж по-честному, не больно-то велико. Вскорости на пиру у любого басилея, да что там — в каждой деревенской кузнице, где народ древнегреческий собирался вечерами покалякать, дежурный сладкопевец, ударив по струнам, непременно заводил про Одиссеевы похождения И все крутили головами…

Хорошая женщина Пенелопа. Но уж характер! В свете жены не найдется, способной с такою нелаской, так недоверчиво встретить супруга, который, по многим бедствиям, к ней через двадцать отсутствия лет возвратился.

Кажется, все для нее: и женихов истребил, и в дом не с пустыми руками вернулся, и хозяйство обещал поправить. А где уважение?

Чуть что — начинала поминать все гулянки и драки, и жадность неразумную, и глупые блуждания от Крыма до Сицилии, или как еще их там в будущем назовут. И ребенок бы от Илиона до Итаки за неделю добрался и богов не прогневал. А все вино проклятое да еще эти. Тут она всех богинь островных честила почем зря и вспоминала, что Цирцеин сыночек Телегон, по слухам, весь в папочку удался, и совсем уж безвинную Левкотею, Кадмову дочь, нимфу-бедняжку, сюда приплетала — он и лица-то её не рассмотрел, так, птичка какая-то. Только про сирен молчала, считая их, как и Скиллу с Харибдой, бессовестным враньем муженька, — это у них в роду, от деда Автоликона, знаменитого на всю Элладу обманщика и вора. Ох, предупреждал её папа в свое время. Нервы, конечно. Одиссей молча уходил в полутемный мегарон, подальше от скандала. Пригорюнясь по-холостяцки на бычьей шкуре у остывающего очага, он вспоминал избранные страницы своего героического прошлого. Не богинь, разумеется — эка невидаль, вон их сколько, на каждом острову сидят, приличному человеку ни пройти, ни проехать, — а залитый солнцем луг с двумя волшебными девами, и их призывные жесты, и страстную песнь на примитивном варварском диалекте «Это я, это я, это я, любовь твоя, это я, это я, это я..» — и так далее. Он сладко вздыхал. Потому что тот давний день и был, пожалуй, единственным его чудесным приключением, прекрасным и страшным, необъяснимым и правдивым.

⠀⠀

Внучок мрачно ковырял в тарелке. Ужинали всем семейством. Отец был в хорошем настроении: днем ревизора проводили честь честью. Бабка плачущим голосом описывала давешнее потрясение: лодку, набитую ряжеными туристами, и мужика в медяшках ровно самовар — как он кричал не по-нашему, а потом рассыпался без следа.

— Привиделось вам, мама, — сказала дочь, — голову напекло. — Вы седуксен попейте. Очень полезно для здоровья. У нас все покупатели с собой носят.

— А может, пришельцы вас навещали? Небось приглашали на небо, а вы… — И бабкин зять захохотал двусмысленно.

— Не смей обижать маму! — вступилась дочь. — Тебе же русским языком говорят, на ногах не стоял твой пришелец.

— Ох уж верно, — подхватила бабка. — И лучищем-то от него разит, и винищем-то, от твоего проходимца!

— Да не мой он вовсе, что вы навалились обе!

Пришельцы, рассеянно подумал внучок. Он прикинул в первом приближении количество обитаемых планет во Вселенной, скудный шанс возникновения Разума, возможный процент технических цивилизаций, ничтожную вероятность посещения Земли, да еще чтобы на бабкин двор! Исчезающе малая величина, вроде спонтанного появления ДНК. И ироническая улыбка тронула его губы: пришельцы!..

— Ты что ухмыляешься над старшими? — Отец поспешно сменил тему разговора. — А ну-ка, порадуй родителей отметками!

Бабкина дочь горестно вздохнула и начала прибирать со стола, а сама бабка, поджав губы, ушла к себе за перегородку, к иконам. И долго еще под вопли внучка тень её, бьющая поклоны, однообразно моталась по заменявшей дверь ситцевой занавеске…

⠀⠀

Перед сном внучок, всхлипывая, вышел на берег под молчаливые вечные звезды. Прожекторы напротив выключили с вечера, в целях борьбы за экономию. Редкая тишина разлилась в природе.

— П-песталоцци! — пробормотал внучок и высморкался: — Средневековье, рутина! Хоть бы случилось что-нибудь такое, интересное…

Он споткнулся обо что-то. Морщась от боли, присел. Нашарил рукой Одиссееву хитросплетенную сандалию, сорванную могучим темпоральным вихрем. Рассеянно покачал её за ремешок, швырнул на середину канала. Дивноузорная медная пряжка блеснула прощально и скрылась навеки в пучине. Всплеска он не услышал. Ибо как раз в тот миг из ближайших кустов грянула во всю магнитофонную мочь Алла Пугачева со товарищи, и страшно закричал упавший с насеста бабкин петух-психастеник, и раскатисто срезонировал в ночи «железный занавес».

И долго еще на другом берегу, меж пустых циклопических стен, метался, опускаясь в гулкие басы и теряя все человеческое, потусторонний провидческий голос «То ли еще будет, о-е-ей!»

⠀⠀

№ 5

⠀⠀

Вадим Кирпичев

Краски Боттичелли

⠀⠀

— Добро пожаловать, мой юный друг! Объявление, которое вы сейчас прочли, поверьте, самым счастливым образом вывернет вашу жизнь. Признайтесь, надоело ходить в неудачниках? И правильно! Ну зачем вам эта пустая юношеская мечта?

— Осади, батя. Я ничего не собираюсь продавать вашей лавочке. Просто на книги потянуло.

— Нездоровится, понимаю.

— Вроде того. Дай, думаю, какую-нибудь книжонку куплю, э-э по философии.

— В такой вечер?

Дождь так зазвенел по асфальту, словно в небесах перевернули ящик сапожных гвоздей. Старик повертел в руках человеческий череп, отставил его в сторону, захлопнул книженцию