«Химия и жизнь». Беллетристика. 1995-2004 - Юрий Романович Охлопков

Шмыгая носом, внучок приладил над рабочей плоскостью гравитационный волновод. Соединил обкладки темпоропреобразователя. Прозвонил цепи. Кажется, все Выставил на пульте устраняемое время: минус 105 секунд, с запасом. Щелкнул тумблером.

Ближайшая черная микродырка распечаталась, шумно выплюнула порцию гравиэнергии и опять захлопнулась. Пространство слегка перекосило. Никто из привычных ко всему современников не обратил внимания Лишь петух Билютень, сидя на своей кадушке, укоризненно взглянул одним глазом в небо и в неочередной раз помочил голову.

А освобожденные гравичастицы уже мчались по сложным хроновероятностным спиралям, налетая друг на дружку, с ходу преобразуясь в антихроны и позихроны, закручиваясь тугим жгутом в граммофонной трубе. Почему-то запахло серой. Побочный эффект, механически отметил внучок и сунул под узкий конец волновода несчастную двойку. С холодным терпением вивисектора он склонился над активной зоной…

— Глянь, Милка! — встрепенулась друг Галя, локтем толкая задремавшую подругу.

По каналу плыла крутобокая посудина, вся черная, только нос исподу был вымазан красным суриком, как это делают рачительные автовладельцы. Волосатые гребцы по-чудному одетые, вразброд махали веслами. Один дядечка, ничего себе, в медных заклепках и без штанов, был привязан к мачте. То ли Садко купец-богатый гость, то ли сам режиссер. Они ж теперь одновременно и играют, и командуют.

От корабля несло, как из шашлычной перед закрытием. Накатившаяся волна лизнула голые девичьи ноги. Мила и Галя взвизгнули, пришли в себя, вскочили, закричали разом, перекрывая рев магнитофона:

— Але, киношники! Бросьте нам вон того, привязанного!

Киношники не отреагировали. Только развернули свою посудину, чтобы девиц им видать было, да гоготать начали Девочки даже обиделись…

⠀⠀

…Ох, права была Цирцеюшка. Всё как есть. И девы, ни с кем не сравнимые станом своим и лица — красотою. Крыльев, однако, у них Одиссей не приметил. Как и одежды, вниманья достойной. А на лугу и вокруг под кустами дивнопрозрачно блистали сосуды цены несказанной. Кости, и прах, и лохмотья также виднелись совсем невдали.

Но песня! Боги, какая лилась с берега чудная песня! Мелодия её была по-дикарски примитивна, и непонятные слова без конца повторялись, громко свидетельствуя о скудости варварского наречия. Зато в ней звучала такая страсть, неслыханно откровенная по древнегреческим меркам, что при всем своем хитромыслии Одиссей напрочь потерял голову.

— Это я, это я, это я, любовь твоя! — звали из кустов. Потом снова и снова — Это я, это я, это я… — И спеленутый троянский герой рвался из ремней туда, к удаляющемуся берегу сказочных дев.

Когда ж обернулся, в глазах у него потемнело, а сердце зашлось. Прямо на него светили несколько могучих Гелиосов, Страшенные челюсти на угловатых суставах, скрежеща от голода и ярости, хватали бесплодную гальку, просыпая меж зубов, бросали с места на место. В небо тянулись невообразимо огромные шеи, обломок скалы, побольше Одиссеева корабля, аккуратно обкусанный, вдруг оторвался от земли и прянул туда.

— Эй, на шлюпке! — прогрохотала эта самая Скилла.

Слов Одиссей не понял, но ужаснулся — такого и от Полифема-циклопа, ослепленного им, не слыхивал. Судно заюлило и боком, кое-как подав из опасной зоны, ударилось вдоль по каналу. Еврилох сломал весло, рыдая, задрал подол хитона на голову А дальше…

Дальше пути не было. Словно в улыбке разводя в стороны железные губы, Харибда медленно обнажала гигантскую пасть Внутри пасти сгрудились совсем еще непрожеванные корабли разного вида и размера Но места для Одиссеевой посудины там хватало. Пред зевом ужасно волны сшибались, а в недре утробы открытой кипели тина и черный песок Харибда загудела басовито. Почуяв в её голосе торжество, Одиссей закричал по-заячьи, разорвал сыромятные путы и прыгнул за борт…

⠀⠀

…Критически нарастала энтропия. Хронотрон перекалился Внучок выхватил из активной зоны разогревшийся дневник.

Двойка не исчезла!

Хуже того. Появилась вторая, по математике За завтрашнюю субботу. Растерянно перелистнув страницу на будущую неделю, сплошь изукрашенную нежелательными пометами, внучок поспешно сунул дневник под лучи хронотрона и перекинул тумблер в режим восстановления нуль-позиции, Антихроны и позихроны, теснясь и попискивая, полезли обратно в трубу…

⠀⠀

…Выплескивая помои в канал, бабка не очень то глядела на мир Божии. И потому волосатый мужик, весь в тине, вылезающий на берег, оказался для нее полной неожиданностью Скользя по глине, он упал на колени. Завопил что-то непонятное, хватая бабку за ноги.

— Гос-с-с-с-поди! — замахнулась она ведром. — Сгинь, рассыпься, нечистая сила!

Мужик сгинул. Сей же миг. И лодка с его дружками, что толклась неподалеку, тоже пропала бесследно.

Крестясь, бабка опустилась на землю. Потом пощупала пульс, встала, побрела к кадушке с дождевой водой.

— Ну-ка, подвинься, — сказала она Билютеню вполне миролюбиво…

⠀⠀

…Одиссеев корабль с экипажем по хроновероятностной кривой занесло на озеро Титикака, где он и затонул на радость и удивление противоборствующим научным школам далекого будущего.

А личный состав выплыл, освободился от воска в ушах и постепенно ассимилировался среди местных племен, отличавшихся красноватым оттенком кожи с богато орнаментированной узорами боевой раскраской. Пожалуй, единственное, что сохранилось от Одиссеева корабля в чреде поколений, — колесо в детской игрушке, неведомое туземцам, да еще нос характерной формы, по законам Менделя высовывающийся иногда в хитросплетении генетического наследия. Все остальное сгладилось веками в ходе развития данной популяции под определяющим воздействием факторов внешней среды.

Сам же Одиссей обнаружил себя, — в одной сандалии и без милых сердцу спутников, — на лесистом берегу Огигии — острова, где прозябала не избалованная компанией нимфа Калипсо, богиня богинь.

Он еще плел чего-то на скорую руку, машинально счищая с себя размокшие конфетные бумажки и картофельную шелуху, про гнев Гелиоса и справедливую кару, постигшую спутников (а он ни в чем не виноват), про Харибду и девятидневное свое скитание на обломке доски по многоисплытому, бедоносному морю. А светлокудрая, похохатывая и отмахиваясь от застарелого перегара (фу, разве ж у Цирцеи вино подают!), уже тащила его к гроту и на ходу обольщала волшебством коварно-ласкательных слов, об Итаке память надеясь в нем истребить.

— Эх-х! — махнул рукой Одиссей, увидев суетливых рабынь, знакомые приготовления и закуску. — Ты хоть поклянись сперва, что зла не помышляешь. Водами Стикса, как положено.

— Да ладно, чего уж тут, — отвечала могучая нимфа голосом грудным и волнительным. — Я тебе бессмертие подарю потом. И вечную молодость. Я не мелочная, как некоторые, — обещала дочь кознодея Атланта, вконец прозябшая на своем острове, волнообъятном пупе широкого моря…

С тех пор многократно, и с каждым разом все складнее, рассказывал он Калипсочке историю своих подвигов на пути к милой Итаке.

— И сердца моего не трожь! — обычно заключал он. — Потому