«Химия и жизнь». Беллетристика. 1995-2004 - Юрий Романович Охлопков

— Что-то у вас насчет философии слабо, папаша.

— Гм. Вы, судя по всему, поклонник современных мировоззрений. Извольте! Вот Дессауэр, Миттельштрасс, Фромм, Дюэм. Не желаете?

— Тю на тебя, батя, я их всех читал. В натуре.

Проклятый книжник лыбился, а глаза тусклые — две консервные банки на дне лужи. Надо было уходить. Или показывать свою глупость. Я буквально видел, как черт, вывалив от удовольствия алый лапоть языка, дернул за мной.

— И какие нынче в Москве цены на мечту? Я из чистого любопытства спрашиваю.

— О, разумеется.

Чересчур резво для его возраста книжник выдвинул кассу, вспухшую квашней пачек, и разноцветные, веселые бумажки затопорщились в радостной готовности. Так косятся на задранную ветром юбку — я быстро отвел взгляд от денежного ажура. Старик хмыкнул.

— Цены, говорите? Ценами утешить не могу — низкие цены. Товар-то копеечный, для столицы — ерундовый. Завелась у кого мечтишка — и куда? В Москву! Москву норовят удивить. И везут теплоходами, самолетами, тащат целыми составами, а потом не знают, куда и деть. Опять же, весна — сезон. Так что много не дам, этак тысяч…

Книжник назвал сумму.

Свет в магазине померк, распахнулся занавес — я тогда околачивался в театре рабочим сцены, — и пахнуло пропеченными солнцем соснами, парикмахерской одурью магнолий; белыми домишками у самого синего моря замельтешила внизу летняя Ялта. Закатиться в Крым с подружками-хохотушками, отдать карточный долг — хватит на все.

Сейчас мне стыдно и назвать сумму, а в те годы..

— Маловато даете за душу, Марк Соломонович!

— За вашу — нормально, Сережа.

Старый еврей перехватил мой взгляд в сторону таблички на двери директора, ответил на ухмылку. Его вышла на сто лет умнее. Тогда мы уперлись взглядами-лбами. К моему стыду, и взгляд у старика был баранистей.

— Откуда имя узнали?

— Да всех вас таких зовут Сережами. Ох-хо-хо-хо.

Книжник вздохнул — так умеют только старые евреи, — прикрыл свои жестянки, забормотал:

— Не знаю, что с вами? Не осмелились утвердить местечко для своей мечты, поэтому весь мир ходит у вас в виноватых. Злой и циничный, как всякий проигравший; заурядный неумеха, пустой выдумщик, ничтожный мечтатель, не шевельнувший пальцем для достижения цели, ленивый и вороватый, такому лишь дармовое любо, бездарный фантазер, который не почешется ради счастья, молодой глупец, брезгующий уникальным предложением; обменять неприятности на наличные — вот ваш рентгеновский снимок. Насмешки друзей, вопли жены, стенания и слезы родителей — что хорошего видели вы от мечты? Скоро утомите себя, обтреплете её и вышвырнете тайным образом, как дохлую кошку, а здесь деньги.

— Спасибо за доброту, батя, только надбавить бы. Душа все-таки…

— Никогда не торгуйтесь со старым евреем, молодой человек!

Куда и флегма делась? Старик сиганул чуть ли не под потолок.

— Удивительно, до чего люди любят демонстрировать свое невежество! Мечта — это дряблая часть души, её болезненно желчная составляющая. Всего-то! И весу в ней процентов десять от целого. Но кому я говорю? Всё — передумал. Ни рубля не дам. Был охотник до мечты, да весь вышел. Да-с. Мечтенка-то у вас мелковатая, эгоистичная. За что платить? За вечный источник разочарований, за ваш успех? Нет, я сошел с ума! Жалкий, неудачливый торгаш! Альтруист несчастный!

Вороньим ором начертав рыдания, старый альтруист нахохлился в черный квадрат.

Я задумался. О Ялте. Как отыграю карточный долг Вернусь с деньгами к мечте Заставлю кусать локти бросившую меня жену. О том, что никогда и ни у кого не сбывается.

Мне бы за черным квадратом заметить беснующуюся ночь, ночь с четверга на пятницу — время колдунов и ведьм. Догадаться, кем устроен сей дьявольский спектакль.

Нет, не агент преисподней, не сумасшедший ученый, не старик и вовсе не еврей стоял передо мной. Но где мне было тогда узнать, кто!

Есть на свете удивительные зеркала.

— Вас что-то смущает, Сережа? Смелее! Разве я похож на врага рода человеческого?

Я сделал все, что мог, — промолчал. Этого оказалось достаточно. Книжник затарабанил пальцами по черепушке, развалил фолиант, зачастил:

— Здесь вам не антураж для сытых дамочек. Астролог, Мысленник, Кудесник, Кости волшебные, магнетизм и волхвование фармазонов — все это лишь введение в тайны этого тома. Никакого оккультизма и дешевой хирологии. Гормоны мечты — суть выделения обычных желез, а железа — такой же внутренний орган, как почка. Подумаешь, почка! (Расшвырялся моими почками старик.) Перед вами чистая наука! Симбиоз высшего знания и тайной физиологии мозжечка. Позитивное скрещивание теллурических вихрей и слияние семи аспектных центров микрокосма. Абсорбция толерантной ментальности и её апробаций в лунных фазах. Знаете кто я? Не знаете! А я — астральный эндокринолог, если хотите, простой зодиакально-депрессивный хирург.

Хирург приступил к операции.

Швырнул кости — выбросил две двойки. Возжег свечи, начертал в воздухе звезду магов, мелькнул хищным профилем. Выдернул из рукава звездную карту, разорвал её в клочья, затолкал в череп. Ударил в бубен и закружил в жизнерадостном танце, гнусавя мантры да звеня колокольцами. Затем хлебнул из горла, натянул брезентовые рукавицы и стал целить пожарным рукавом мне в рот.

Вдруг живодер озабоченно зацокал языком, подскочил к фолианту.

— Йо-йо, чуть не забыл! Для безболезненного отделения дряблой субстанции необходима деструкция кармы в момент утери восьмеричности.

— Чего?

— Гм, подлость требуется. За шесть часов до операции вам надо совершить хотя бы одну мелкую пакость.

— Расслабься, батя. Все о’кей.

— Какой славный молодой человек! Укольчик, секундочку потерпим.

Он стал ловко вправлять в меня пожарную кишку, прильнув к экранчику на другом её конце и вовсю орудуя никелированными рычагами. Через миг я был растянут по трубе Уренгой — Помары — Ужгород. Свет стал ал, летел кусками. Весь мир свернулся в тарелку, упал со стола и разбился на черные квадраты. А в груди заскребла зверушка. Зверушка визжала, вертелась, царапалась, а её упрямо тянули крючком. Зверушка захныкала. Я же знал: никакая это не зверушка, а моя собственная душа. Мир кувыркнулся через темноту. Загоготал торжествующе Марк Соломонович, задрал голову в кровавом нимбе и принялся запихивать себе в глотку что-то пищащее С кривых клыков книжника на подбородок струились алые капли. Но здесь свет свернулся в берестяной свиток и канул в бездонную черную воронку, разверзшуюся в моей груди.

Я хватал воздух выпотрошенной рыбой, а надо мной хлопотал старик — добрая душа. Куда и делись глаза-жестянки — Марк Соломонович ласкал меня очами и отпаивал, не жалея, вонючим зельем из штофа темно-изумрудного стекла Заодно ворковал, что,