«Химия и жизнь». Беллетристика. 1995-2004 - Юрий Романович Охлопков

— Да, он два дня гнал сюда на своей тачке, приехал — весь в грязи! Он там даже где-то перевернулся, да еще дождь этот проклятый. В общем, повезло. Мы потом его машину еле отмыли от грязи — оказывается, у нас в городе это целая проблема! Мне очень нравится, что он знает, что ему надо, а это так редко в наше время! Через два года он заканчивает ординатуру, пишет кандидатскую, много практикует, стажировался в Алжире, вот машину привез — «Тойота» у него… Ты знаешь, если бы… если бы он предложил мне выйти за него замуж, я бы ни минуты не сомневалась! Понимаешь меня? Ты не обижаешься? Ведь вечно так продолжаться не может, ты сам прекрасно это понимаешь!.. Ну, кто я: приживалка чужого счастья? Содержанка? Любовница? Боевая подруга? Девочка на ночь? У тебя — работа, заказы, дела, гонорары, друзья какие-то, проекты, худсоветы, болезни, жена, семья, дети в конце концов! А я — так, под настроение? Мы всем этим измотаны, издерганы, уже, наверное, весь город о нас с тобой все знает, да и жена твоя тоже. И не оправдывайся! Не смей оправдываться! Не заводи свою вечную занудную пластинку! Мне уже скоро двадцать семь, годы проходят, а что у меня настоящего? Надоело, ты понимаешь, мне надоело скитаться по чужим судьбам. Поэтому вариант с Доком я уж постараюсь проиграть до конца! Вот так. Вот так, просто и ясно. Прости. Я не знаю, что говорят в таких случаях. Да еще дождь этот проклятый… Наверное, нужно сказать: я думаю, мы останемся друзьями. Так, да? Ну вот.

Дождь шел за горизонтом, за стеной, во всей космической беспредельности. Вселенная была пропитана им, шуршанием и шепотом мокрой листвы, гудками автомобилей, далекими радиоприемниками и голосами прохожих…

Он встал, опять проскрипев пружинами дивана, подошел к трюмо и присел, сдвинув в сторону жалобно звякнувшие косметические склянки. Закурил. Дым его тоски стал виться загадочными письменами.

— Открой, ради Бога, окно! Накуришь тут! — возник ее голос в темноте.

— Ага! — подметил он злорадно. — Уже наслушалась от своего Дока, что вредно, да? — Но окно все-таки открыл и выбросил сигарету — в шорох и шепот дождя. — Вот что, — начал потом, — вот что… Это, конечно, правильно — все, что ты сказала, так оно и есть, И парень этот, Док, он просто замечательный парень, он все знает, все может, все умеет… Ну ладно, хорошо, он предложит тебе стать его женой, его ненаглядной благоверной супругой. Да, так и будет — ведь какой дурак рискнет за здорово живешь «Тойоту» гробить? Хорошей вы станете парой, просто замечательной, у вас народятся толстенькие, розовенькие детишки, все такие чистенькие. Вот и домик у вас будет, эдакое бунгало, и японский садик, и чистый, прозрачный журчащий ручеек с замшелыми камнями… Но вот только, знаешь, здесь одна несуразица выходит, нелепица такая, очень небольшая. Как же ты говоришь, что ты — моя любовница, или приживалка там, или еще Бог весть кто? Как же это так, а?.. Я хочу напомнить тебе, дорогая: а истории? Мои истории — как же быть с ними? Истории — древние и дивные, забытые сказки Земли? Они волшебные, они мистические и магнетические, я вспоминаю их или сочиняю, выдумываю, и я рассказал тебе их уже по меньшей мере тридцать тысяч… Тридцать тысяч историй! Куда ты их денешь, куда уйдешь от них? Я придумываю их и тут же забываю, и никто в целом мире не узнал их, кроме тебя! Никто! Ты, именно ты становишься их единственной носительницей, хранительницей моих тайн, древних знаний. Кому я буду их теперь рассказывать? Ведь ты так любила их!

Ее короткий смешок запрыгал белым пинг-понговым шариком среди молчаливых стен.

— Сумасшедший! Да что твои истории? Ты придумаешь их еще столько же, и во много раз больше! Рассказывай их своим детям, или жене, или коллегам по работе, продавщицам лотерейных билетов, лодочнику на лодочной станции, автобусному кондуктору… да кому угодно! Рассказывай — я уже больше не могу их переживать! Меня потом трясет всю, и я долго не могу отойти. Эти твои истории преследуют меня везде, я начинаю говорить что-то не то, мне снятся какие-то ослепительные сны, а потом они, эти твои истории, постоянно болтаются у меня в сумочке, насыпаны крутом на столе в моей комнате, на подоконнике, стоят в вазах для цветов или пришиты метками для прачечной в уголках постельного белья, кружатся чаинками в стакане с моим чаем… Нет, так уже невозможно жить! Я устала, устала., и потом этот дождь, этот дождь…

— Вот тебе раз! — Он принялся шагать по комнате от окна к двери и обратно. — Экое дело! Истории ей, видите ли, помешали! Да кому это интересно, встречаемся мы с тобой или не встречаемся, рассказываю я тебе истории или нет? Подумаешь, все знают! И что? При чем здесь это? Нет, ты вспомни, ты только вспомни все эти замечательные вещи! К примеру, про то, как солдата в Афганистане стало тошнить розовыми ежиками китайских императоров, — ты помнишь, а? И как он потом никому не мог признаться в этом, ему было стыдно, он бегал по ночам в туалет и печально топил своих розовых ежиков в унитазе… Или вот — про девушку, на теле которой рождались картины первобытной истории Земли Как она, обнаженная, танцевала перед окном, и целый институт, что был напротив, не мог из-за этого работать и проектировать свои смертоносные ракеты… А про одного мужика, помнишь, про мужика из далекой заснеженной сибирской деревни, у которого был родной сын в Индии, звали его Митначаб, он жил где-то под Дели и имел собственную бензоколонку? А он, сын-то, сам был старше своего отца на восемнадцать лет — старше, то есть, того мужика из сибирской деревни. А мужик, как поругается с женой, самогону дерябнет и идет через снега на почту в район, чтобы сыну своему в Индию позвонить, — ведь это одна его единственная отрада! И как на него там все ругаются в районе… А про женщину, помнишь? Ну, которой всегда снилось, что она работает в цирке и в нее метает ножи один метатель. Заколдованные ножи! И она всегда боялась, что он когда-нибудь все-таки не промахнется. Все это было во сне, но однажды ее обнаружили мертвой в постели, и в шее у нее торчал специальный такой метательный нож. Или вот еще…

— Нет, нет! — почти взмолилась она. — Это просто невозможно