Великий разлом - Кристина Энрикез

она научилась не обращать на них внимания, потому что дальше этого обычно никто не заходил. Какое-то время они на нее глазели, а потом резко отводили взгляд, тряся головами, как будто у них звенело в ушах или мутилось в голове, а они пытались разогнать это марево. Мужчины посмелее, поглазев на нее, говорили какие-нибудь банальности, и Эсме обнаружила, что, если она никак не реагировала, это так их пугало, что они бросались наутек. Ошеломленная и разочарованная, она смотрела им вслед. Мужчины были трусами. Время от времени она разглядывала себя в оконном стекле, когда солнце светило под углом, чтобы увидеть то же, что видят они. Но сколько бы она ни смотрела, она видела всего лишь девушку с темными глазами и длинным орлиным носом. Она не видела того, из-за чего мужчина мог бы убежать от нее в страхе. И все же они убегали. И больше она их не встречала. Ни у кого не хватало смелости подойти к ней снова, и ни у кого за все ее восемнадцать лет не хватило дерзости пригласить ее на свидание должным образом. Ни у кого, до этих самых пор.

| | | | | |

Сватовство оказалось несложным, учитывая обстоятельства. Семья Эсме, как выяснил Франсиско, происходила из горной области Верагуас. «Беспокойный народ», – решил про себя Франсиско. Подъемы и спады были у них в крови, их жизнь – сплошные взлеты и падения. И он не ошибся. Эсме была женщиной переменчивой, непредсказуемой до самого конца. В один день Франсиско видел, как она стоит у плиты и помешивает в кастрюле санкочо[12], мило улыбаясь и что-то напевая, а на следующий день она запиралась в ванной и плакала или сидела на стуле, уставившись в пол, и что бы Франсиско ни говорил и ни делал, ничто, похоже, не могло ее вытащить из этой трясины. Он прижимался ухом к двери ванной и слышал, как она плачет, но, когда стучал, она не отвечала, даже не говорила ему уходить. Когда она сидела, уставясь в пол, он брал стул и садился рядом с ней, надеясь, что она поднимет на него глаза, но напрасно.

То были темные полосы. Озеро ее души разливалось, затопляя Эсме, и, хотя Франсиско протягивал ей руку помощи, она не могла или не желала взять ее. В такие дни лучше было просто оставить ее в покое. В конце концов, через несколько часов или в крайнем случае через несколько дней она как будто пробуждалась и возвращалась к нему. Таким образом, общение с Эсме требовало определенной сноровки. Франсиско усвоил, что надо лишь набраться терпения – и она к нему обязательно вернется.

Когда же это случалось, Эсме, выйдя из темноты, излучала удивительный свет. Франсиско никого не знал, кто смеялся бы как она – до того заливистым смехом, что иногда она хрюкала и не смущалась этого. Ни с кем еще он не чувствовал себя так, как с ней, – таким восприимчивым, таким бесконечно живым. С ней он испытывал такое счастье, которое казалось совершенно несоизмеримым со всем, что он знал, и он иной раз одергивал себя и спрашивал: «Так это и есть счастье? Ведь это оно самое?» – просто чтобы убедиться. Другими словами, он упивался ею, и, к удивлению Франсиско, она, казалось, не в меньшей мере упивалась им.

Однажды ночью, когда они лежали в постели и Франсиско целовал Эсме в плечо, подбираясь к шее, она пробормотала:

– Единственный…

– Что «единственный»? – спросил Франсиско.

– М-м-м-м-м?

– Ты сказала – единственный.

– А… – Она запустила руку ему в волосы. – Ты единственный, у кого хватило храбрости подойти ко мне.

Но он знал, что это не храбрость. Что-то другое влекло его к ней, как волну к берегу. Он начал верить, что это было сродни божественному предначертанию. Ему хотелось рассмеяться над собой за такие мысли. Предначертание! Судьба! Над подобными понятиями он привык потешаться. Но Эсме изменила в нем что-то фундаментальное. Благодаря ей он поверил в то, во что раньше не верил. Да что там, ранее на той неделе он ходил к донье Руис и увидел ее в патио, где она сидела и гладила по спине игуану, пристроившуюся у нее на коленях.

– Поздравляю, – сказала она, когда Франсиско приблизился к ней. – Слышала, ты женился.

Франсиско остановился на дороге. Это была неправда. Он почувствовал, что вот-вот рассмеется – как всегда в ответ на глупости доньи Руис, – и упрекнул себя за то, что пришел к ней. Он пришел к ней за советом, чтобы узнать, как справиться с неустойчивым характером Эсме, а не за путаным известием о том, что она что-то услышала – да и от кого? Но донья Руис добавила:

– Прошу прощения. Поторопилась. Я-то слышала то, что сказала, а ты покамест – нет. Уходи давай и возвращайся через несколько месяцев, чтобы я повторила свои слова. Тогда ты найдешь в них больше смысла. – Она пожала плечами. – Бывает, я вперед себя забегаю.

Франсиско был сбит с толку. Он стоял на грязной дороге под палящим солнцем и смотрел, как эта женщина гладит игуану в тени патио. О чем она говорила? И правда ли она сейчас велела ему уходить? Он и так уже собирался уйти, но, как только она это сказала, ему захотелось остаться назло ей. Но вместе с тем он и вправду хотел уйти. Уйти и никогда не возвращаться. Франсиско стоял в нерешительности на дороге. Его бесило, что донья Руис, судя по ее улыбке, похоже, понимала все, что творилось у него в уме. Ему казалось, что она смотрит на него свысока. Если он сейчас уйдет, она решит, что он поддался ее внушению. Если же останется, она и за это похвалит себя. Иногда, когда он рыбачил, стайка рыб проплывала под его лодкой от одного борта к другому. Он наблюдал, как они снуют туда-сюда, но порой терял их из виду. Просто потому, что рыбы, как он выяснил, собирались прямо под лодкой и держались там в тени, но для него, сидевшего наверху, они фактически исчезали. Франсиско подошел к большому валуну у дороги и присел за ним. Он обхватил колени руками и стал таким маленьким, что донья Руис не могла его видеть. Он сидел неподвижно. И оставался там до темноты, пока не услышал, как донья Руис поднялась и ушла из патио. Только тогда он тоже встал и вернулся домой.

Эсме он, конечно, ни о чем из этого не рассказал. Но сам обдумал вдоль и поперек. Что им двигало? Это было так на него непохоже. Часы, проведенные в обнимку с