Великий разлом - Кристина Энрикез

камнем, тот день на площади, застывшую руку, случай в лодке, аромат фиалки на рыбном рынке – чем можно было объяснить все это, кроме как верой в то, что здесь замешана некая высшая сила, нечто божественное, направлявшее его к ней? Еще недавно Франсиско и подумать не мог, что на свете есть такая женщина, как Эсме, но и теперь, когда он убедился в ее реальности, она отнюдь не потеряла своей загадочности. С первой их встречи на площади она для него всегда оставалась самым волшебным созданием, когда-либо ступавшим по земле.

| | | | | |

Их обвенчал в католической церкви католический священник, который провел всю мессу на латыни, так что Франсиско понятия не имел, что он такое говорит. Слова и заклинания священника могли быть и благословением, и проклятием, но Эсме так блаженно улыбалась в течение всей церемонии, что Франсиско поневоле поверил в первое. Только позже, после того как случилось все, что случилось, он задался вопросом, а был ли он прав.

То, что донья Руис сказала в тот странный день, теперь обрело смысл, как она и предсказывала, но Франсиско больше не ходил к ней домой, как она велела. В этом не было нужды. Позже он задумается и об этом тоже: не совершил ли он досадную ошибку, не прогневал ли донью Руис настолько, что она наложила заклятие, определившее его судьбу?

После свадьбы Эсме переехала в маленький домик с видом на залив. Земляные полы темнели во время дождя, а соломенная крыша иногда протекала во время сильных ливней, но это их не очень беспокоило, особенно в те первые дни, когда Франсиско и Эсме были настолько захвачены любовью, что казалось, никакие помехи им не страшны. Часто они оставляли входную дверь открытой, и тогда в дом проникал запах моря, мешаясь с ароматом фиалок, и, занимаясь любовью, Франсиско лизал кожу Эсме и чувствовал соль на языке.

Они жили слишком далеко от города, чтобы часто ходить туда, особенно в жару, поэтому, пока Франсиско днем рыбачил, Эсме оставалась дома. Она привыкла к оживленной городской жизни, привыкла гулять с подружками и покупать уличную еду. И хотя в новой жизни она была счастлива, ей было скучно. Она срывала с деревьев лаймы и давила их, пока они не становились мягкими и сухими. Выпивала весь сок и собирала семечки. Набрав достаточно, она проткнула каждое иголкой и, нанизав на длинную прядь волос, сплела себе ожерелье. Она спускалась к воде, где море простиралось на три стороны до самых краев мира, словно синее бархатное поле, и ложилась на песок, слушая легкий плеск воды, набегавшей и отступавшей. Этот звук повторялся снова и снова, и сколько она ни прислушивалась, так и не могла решить, был ли то вздох печали или покорности, или же он означал и то и другое. Когда солнце слишком припекало, она сидела в тени банановых деревьев и наблюдала за ползавшими муравьями. Она грызла ногти и сплевывала их. Она готовила патаконе[13]: поджаривала разок, давила между двумя плоскими камнями и снова поджаривала, прежде чем посыпать солью. Затем съедала и готовила еще. Она зажигала свечи и молилась. Она ласкала себя – не потому, что молодой муж не удовлетворял ее, а просто от скуки и еще потому, что ей это нравилось. По вечерам Франсиско шел на рынок продать дневной улов, а затем возвращался домой. Эсме стояла на берегу и смотрела, как он привязывает лодку и карабкается по камням к тому месту, где она ждала его в меркнущем вечернем свете.

| | | | | |

Эсме быстро забеременела, и следующие девять месяцев маленький домик был полон радости от пола до потолка. Потому что Эсме с головы до ног была полна жизни. Ее темные глаза сияли, а кожа, казалось, мерцала даже ночью. Она просила съесть осьминога и выпить кокосового сока. Она лежала в постели, положив ноги на колени Франсиско, а он пересчитывал ее пальчики на ногах, и она смеялась. Ее волосы, и без того густые и темные, за месяц выросли на шесть дюймов и вскоре уже доставали ей до колен.

Иногда Франсиско просыпался среди ночи и слышал, как Эсме разговаривает со своим животом, рассказывая рецепт арроз-кон-полло[14] или как определить зрелую папайю, а чаще просто напевала ему песенки.

Позже Франсиско подумает, что, возможно, каждому человеку отпущена лишь определенная доля радости, а они истратили свою, выпавшую им так внезапно, за те девять чудесных месяцев. Потому что после родов, когда в их жизни должно было наступить самое замечательное время, Эсме внезапно помрачнела. Первые несколько недель она не вставала с постели. Оставаться в постели – это ладно. Франсиско понимал, что телу Эсме, произведшему на свет новую жизнь, нужно время, чтобы восстановиться. Но ее душа, пока Эсме лежала в постели, была охвачена печалью. Она ничего не делала, только смотрела в стену. Она лежала голой под тонкой простыней, испачканной бурыми пятнами засохшей крови и желтой коростой, и, когда Франсиско предложил постирать простыни и натянуть на Эсме через голову ночнушку, она не пошевелилась и ничего не ответила. Когда он приносил ей еду, она не ела. Несколько раз Франсиско спрашивал, есть ли у нее идеи насчет имени для их сына, но она хранила молчание. В конце концов, устав все время говорить el bebé[15], Франсиско предложил имя Омар, поскольку mar по-испански значит море. Эсме не возражала.

В течение этих недель Франсиско не рыбачил. С первого дня, когда Омар плакал, Франсиско приносил его к Эсме и прикладывал к ее набухшей груди. Эсме неподвижно лежала на боку, уставившись на залитую солнцем стену. Омар хныкал и плакал.

– Он голодный, – умолял Франсиско. – Ему надо поесть.

В какой-то момент Франсиско наклонился и обхватил ладонью тяжелую грудь Эсме. Он приподнял ее на дюйм, чтобы она коснулась ротика Омара. Малыш принялся шарить по ней. Затем, вот же чудо, начал сосать. Эсме за все это время и глазом не моргнула.

Только когда Омар ел и спал, у Франсиско была хоть какая-то передышка. А в остальное время он так выматывался, что все, на что у него хватало сил, – это сполоснуться и подмыться, сходить в туалет или съесть жареную рыбу или чашку риса, все, что он умел готовить, после чего Франсиско сидел в одиночестве и волновался об Эсме, о том, как все обернулось, поминутно говоря себе, что не нужно волноваться. Он убеждал себя, что все образуется. Он молил Бога об этом.

И