Великий разлом - Кристина Энрикез

Несколько месяцев спустя, когда он прочел каждое слово по крайней мере по разу, Омар пошел обратно по той же дороге с книгой под мышкой. Донья Руис была у себя в патио, как будто ждала его.

– Я закончил, – сказал он.

Донья Руис перекрестилась и прошептала:

– En el nombre del Padre, y del Hijo y del Espíritu Santo[17].

Он подошел к патио, уже не так робея, и отдал ей книгу.

Она улыбнулась ему:

– Теперь тебе нужно что-то еще, а?

– Да.

Он думал, что она имеет в виду другую книгу, но она сказала:

– Bueno[18]. Я старею, дело такое. Что легко давалось в молодости, теперь не тут-то было. Мне иной раз надо забрать что-то в городе. Раньше я сама ходила, а теперь далековато. Вот бы ты иногда бегал в город, приносил мне что надо.

Так Омар начал время от времени совершать самостоятельные прогулки в город. На то, чтобы дойти туда и обратно, у него уходило полтора часа. Донья Руис посылала его с листочками бумаги, которые он должен был передать тому или иному человеку. Она научила его нескольким фразам на английском на случай, если что-то пойдет не так. Что-то шло не так чаще, чем он ожидал, – он терял бумагу, или человек, читавший ее, не мог разобрать почерк доньи Руис, или он сворачивал не туда, – и, когда ему приходилось говорить по-английски, белые мужчины, к которым он обращался, бывали всегда ошарашены. С какого-то момента Омар стал ходить в город, даже если донья Руис и не просила его об этом. Он не посещал ни рынок, ни корриду. Он ходил в места скопления американских иммигрантов – железнодорожные вокзалы и отели, – слушал их беседы и записывал то, что они говорили. Так он мало-помалу учился английскому. Дома он отрабатывал произношение, разговаривая с лягушками и бабочками, и даже по ночам шептал сам себе предложения – достаточно тихо, чтобы его не услышал отец, который, как он понимал, этого не одобрил бы. После чего возвращался в город и усваивал новые слова. Когда американцы видели его, они часто бросали на него недовольные косые взгляды, но Омар обнаружил, что, если вести себя тихо и держать руки в карманах, на него никто не будет обращать особого внимания.

Так он и ходил с тех пор. Тихо, засунув руки в карманы. Так он и гулял после обеда по Империи, где, как заметил Омар, гуляли не только американцы, но и представители всех наций на земле. Здесь никто не смотрел на него косо, потому что в своей рабочей одежде и ботинках он был одним из них. Его отец недолюбливал всех этих людей, наводнявших Панаму, но Омар испытывал гордость оттого, что все они приехали в его страну, и иногда он набирался смелости и улыбался им или приподнимал шляпу, надеясь, что они почувствуют себя желанными гостями в городе, который он называл своим домом.

Теперь, лежа в больнице, он вспомнил, что шел по улице мимо маленькой пекарни, и, хотя обычно с удовольствием глазел на сладкие десерты в витрине, на этот раз у него было неспокойно в животе после обеда, и его стало подташнивать. Внезапно закружилась голова. Он увидел через улицу пожилую женщину, сидевшую в кресле-качалке за шитьем, и вдруг она поплыла в сторону вместе с качалкой.

А дальше все, что мог вспомнить Омар, было настолько чудное, что он сомневался, не померещилось ли ему. Он помнил голос девушки, певшей ему.

| | | | | |

Дежурный врач, доктор Пьер Рено, приехавший из Франции в Панаму вопреки советам почти всех, кого он знал, делал обход. В правом кармане брюк он держал гладкий камень аметистового цвета и потирал его на ходу. Однажды он нашел этот камень во время прогулки вдоль реки Индруа и с тех пор верил, что он приносит удачу. За все годы, что он занимался врачебной практикой и носил его с собой, камень ни разу не подвел его.

Пьер жил в Панаме чуть больше года и работал в Анконской больнице. Была еще одна больница при Атлантическом вокзале в Колоне, но Анконская считалась главной. Она представляла собой обширный комплекс из палат, кухонь, туалетов, общежитий медсестер и домиков врачей, соединенных переходами. Сами палаты различались в зависимости от заболевания, пола и расы пациентов или по всем трем признакам. Пьера не отпускало безотчетное чувство, что его по неведомой причине приставили к палате для цветных.

Конечно, до него в Панаме побывало множество французов. Лет двадцать семь тому назад они приехали сюда, чтобы построить собственный канал. Пьер, который в то время был подростком, не интересовался подробностями, но он, как и все, знал, что попытка закончилась грандиозным провалом. Французы потерпели крах. Так, во всяком случае, об этом говорили. Пьер хотел по-своему исправить такое положение, доказать, что француз в Панаме – и тем более такой одаренный француз, как он, – может добиться успеха. Но с того самого дня, как приехал, он застрял в палате для цветных и до сих пор ломал голову, почему так вышло. Конечно, жизнь есть жизнь, пациент есть пациент, конечно, конечно, и он будет делать что положено, но тем не менее такое назначение было деморализующим и задевало гордость Пьера.

В американских отделениях, расположенных в самых красивых местах, можно было выйти на большие застекленные веранды, окруженные яркими бугенвиллеями и ароматными розовыми кустами, и полюбоваться видом, простиравшимся до Панама-Сити. По крайней мере, так он слышал. По словам его коллег, это было захватывающее зрелище. По их словам, это был лучший вид во всех тропиках.

В палате, где работал Пьер, палате № 13, не было ни застекленной веранды, ни вида из окна. Помещение было длинным и узким, вдоль стен стояли металлические кровати, и на каждой из них кто-нибудь лежал. Несчастные люди. Кого ни возьми. Они лежали, скрючившись на боку, задыхаясь от жажды, кашляя кровью.

Год назад, когда Пьер только приехал сюда, главной проблемой была желтая лихорадка. Каждый, подхвативший хоть малейший насморк, боялся, что он заразился и непременно умрет. И они умирали тысячами. К счастью, желтая лихорадка больше не угрожала Панаме, в значительной мере благодаря усилиям полковника Уильяма Кроуфорда Горгаса, седовласого военного врача, которого, похоже, любили все, включая и Пьера.

Пьер однажды ужинал с Горгасом в компании примерно двадцати других мужчин и их жен. Пьер помнил, что им подали изумительное каре ягненка, хотя вино к нему оставляло желать