Великий разлом - Кристина Энрикез

свои обширные земли. И люди могли теперь безопасно пересечь всю территорию Соединенных Штатов всего за неделю. Движение через перешеек, естественно, замедлилось. Панама перестала быть проходным двором для североамериканцев.

В тот день, сидя в поезде на Гатун, Валентина то и дело убеждала себя, что город, переживший столько всего, сможет пережить и это, но, когда они с Хоакином сошли на платформу, представшее зрелище наполнило ее ужасом. Не вид самого города на западном берегу реки, который казался почти нетронутым – церковь со шпилем, дом священника рядом, контора дантиста, почта, различные магазины, жилые дома, белье, развешанное на веревках, – и даже не восточный берег с шестью стальными экскаваторами, высокими штабелями досок, палаточными лагерями и множеством построек, которых раньше там не было, – не это ее ужаснуло. Ее ужаснули деревья – сотни некогда таких пышных банановых деревьев на восточном берегу, там, где ее отец и другие люди выращивали овощи и фрукты. Все эти деревья были сожжены, от них остались только обугленные палки, торчащие из земли.

| | | | | |

Они постучали в дверь, и им открыла Рената. Днем она обычно собирала фрукты на соседней ферме, но, поскольку они приехали субботним вечером, она была дома.

– ¡Hermana![23] – воскликнула Валентина и бросилась сестре на шею.

– Что вы здесь… – только и успела промямлить Рената.

– Мы к тебе в гости, – перебила ее Валентина и решительно прошла в дом.

Хоакин неохотно поцеловал ошеломленную невестку в обе щеки и проследовал за Валентиной.

Дом, стоявший на берегу реки, в ряду примерно дюжины ему подобных, выглядел таким же, каким его запомнил Хоакин, – стены из бамбука и глины, соломенная крыша. Войдя, он ступил на утоптанный земляной пол и, как всегда, поразился, каким просторным казался дом. По обеим сторонам проходной средней комнаты были спальни – одну раньше делили Валентина с Ренатой, в другой спали их родители. Впервые Хоакин как раз побывал в этом доме, чтобы познакомиться с родителями Валентины. Ее отец усадил Хоакина за стол, и посейчас стоявший в средней комнате, и спросил, каковы его намерения. Хоакин дал единственный разумный ответ на подобный вопрос:

– Жениться на вашей дочери, сеньор.

И отец Валентины, человек добродушный, улыбнулся. В тот день он отпустил Хоакина домой с благословением и связкой спелых желтых бананов.

Рената, к сожалению, тоже выглядела такой же, какой ее запомнил Хоакин: с широким лбом, потупленными глазами и несусветной линией роста волос, то ли слишком низкой, то ли слишком высокой, он никогда не мог решить, но явно не на месте. И как только они с Валентиной могли быть сестрами – вот уж поистине великая загадка мироздания.

Рената, все еще взбудораженная их неожиданным появлением, приготовила кофе, и они втроем сели за стол. Хоакин рассчитывал, что Валентина сразу же сообщит, зачем они приехали, но вместо этого она пустилась в воспоминания о жизни в родительском доме.

– А помнишь, эрмана, как у нас крыша протекла?

– Да. До сих пор видно, где заделано, – сказала Рената.

– Папа умел все починить, – добавила Валентина, поднимая благоговейный взгляд.

Кофе был таким горячим, что Хоакин обжег язык, но продолжал потягивать его, думая, что Валентина, видя это, возьмет с него пример, и чем скорее они допьют кофе, тем скорее приступят к делу – прочтут письмо, дадут совет – и, следовательно, тем скорее смогут вернуться на станцию и отправиться домой. Валентина, однако, так погрузилась в воспоминания, что почти не касалась кофе.

– А помнишь, как пахло рождественским утром, когда мама готовила тамале? И рон-понче[24], который я всегда норовила глотнуть. Мама так напивалась. Она целовала все подряд! Кастрюли, сковородки, дрова. Один раз она козла в переносицу поцеловала!

Валентина говорила и говорила – и в какой-то момент Хоакин тихонько придвинул к ней чашку кофе в виде тактичного намека, напоминания, не более того.

Однако это осталось незамеченным. Хоакин прокашлялся. Ноль внимания. Тогда он тронул женино колено под столом своим, но она от этого только вздрогнула и опрокинула чашку кофе. Валентина вскочила со смущенным видом, а Рената бросилась вытирать. Когда она сказала, что нальет Валентине новую чашку – то есть все начнется по новой, – Хоакин понял, что больше этого не вынесет, и подал голос:

– Так, где эта бумага, которую тебя просили подписать?

Рената посмотрела на него так, будто впервые увидела.

– Бумага, – сказал Хоакин с нажимом. – Мы бы сами хотели ее прочесть.

– Бумага про дом? – спросила Рената.

Разум его невестки, как давно заметил Хоакин, отличался остротой ложки. Ей требовалось время, чтобы вникнуть в суть дела.

– Да, – кивнул он, – она самая.

Рената прошла в спальню и, вернувшись через несколько секунд с листком бумаги, протянула его Хоакину. Валентина заглянула ему через плечо.

Язык письма был достаточно простым, но то, что в нем говорилось, было из ряда вон. Через шесть месяцев весь Гатун должен будет переехать. Каждый мужчина, женщина и ребенок, каждая лавка и каждая ферма должны будут перебраться на другой берег реки. Владельцы зданий должны будут демонтировать их, иначе их снесут. Тем, кто подпишет соглашение, комиссия истмийского канала покроет транспортные расходы.

Хоакин отложил бумагу. Пока они читали, Рената налила Валентине вторую чашку кофе и, как заметил Хоакин, подлила ему. Что ж, по крайней мере, теперь они понимали, как обстоят дела. Это уже что-то. Хотя смысл бумаги их не радовал, отнюдь.

– Тебе нельзя это подписывать, – сказала Валентина.

– Я не подписывала.

– Но Элиберто сказал тебе подписать?

– Да.

– Значит, он подписал?

– Скорее всего. – Рената смотрела на них широко раскрытыми тревожными глазами.

Валентина покачала головой:

– Поверить не могу. Гатун стоит на этом месте уже столько веков. Они это знают? А теперь что? Его сотрут с лица земли? Они ожидают, что за каких-то шесть месяцев мы перевезем все, что построили?

– Ну, не лично мы, – перебил Хоакин.

Валентина сверкнула на него глазами.

Он сказал со всей возможной мягкостью:

– Твоя сестра – да. Но не мы. Мы, любимая, живем в городе.

Хоакин уже подумал, что снова ляпнул что-то не то, поэтому немало удивился, увидев, как просветлело лицо Валентины.

– Точно, – сказала она.

– Что?

– Нам надо остаться здесь и бороться!

– Я этого не говорил.

– Но ты сказал, что мы живем не здесь.

– Так и есть…

– Значит, возможно, надо жить здесь.

Хоакин понял, к чему все идет.

– Но что это вообще значит – бороться?

– Я не знаю. Придумаем что-нибудь.

– Что ж, а нельзя нам придумать это в городе?

– А что потом? Снова возвращаться? Это как-то не очень разумно.

– Любимая, – Хоакин смягчил голос, – какую бы форму