Великий разлом - Кристина Энрикез

Она протянула к нему руку, но Джон остался стоять в дверях, как будто боялся приближаться к ней. Пьер много раз был свидетелем такой нерешительности – страха подойти к больному человеку.

– Как она? – поинтересовался Джон.

– Улучшения не наблюдается, – сказал Пьер. – Впрочем, как и ухудшения. Ничего существенного, должен сказать. На данный момент все, что мы можем, – это надеяться. Просто потребуется время.

– А ее легкие?

– Без изменений.

– Больше вы ничего не можете сделать?

– На сегодня – нет. Продолжайте постельный режим. Пусть она отдыхает.

В действительности существовали некоторые методы лечения, которые Пьер мог бы попробовать, такие как кровопускание или санация пораженной области, но они ему претили, а кроме того, он сомневался в их эффективности. Он видел сотни подобных случаев, и, насколько мог судить, Мэриан Освальд не была исключением. В легких у нее имелась жидкость, но немного, а в остальном ее организм был крепким, что служило хорошим признаком. Все хотели какого-то вмешательства, но, как подсказывал ему опыт, естественные силы организма часто оказывались наиболее целебными. Он, конечно, будет смотреть в оба. Если наметится ухудшение, он примет решительные меры. Но пока что рекомендует просто отдых. Через несколько недель Мэриан Освальд будет совершенно здорова, и, когда это произойдет, Джон Освальд пожмет ему руку, а все в зоне канала узнают о французе, который добился – кто бы что ни говорил – безоговорочного успеха.

Пьер снова наклонился, чтобы упаковать сумку, когда в комнату вошла с миской горячего бульона на подносе кухарка Освальдов, в фартуке, повязанном вокруг талии, и платке на голове.

– Доброго утра, – сказала она. – У меня суп для миссус.

– Антуанетта? – сказала Мэриан.

– Да, мэм.

Она вошла в комнату и поставила поднос на бюро. Повернулась, обведя взглядом всех собравшихся – Аду, мистера Освальда, миссис Освальд и доктора, – спросила:

– У нас гости? Поэтому шторы сегодня раздвинут?

Она хотела сказать что-то непринужденное, чтобы развеять тяжелую атмосферу, всегда витавшую в этой комнате, но по тому, как скривился высокий доктор, поняла, что поступила опрометчиво.

– Да, почему раздвинуты шторы? – спросил мистер Освальд, внезапно окинув взглядом комнату.

– Я сам задаюсь этим вопросом, – сказал доктор.

– Это не вы их раздвинули? – удивился мистер Освальд.

– Нет, что вы. Они уже были в таком положении, когда я вошел.

Тогда заговорила Ада, стоявшая у изголовья кровати.

– Миссус Освальд захотела их раздвинуть, – объяснила она.

Антуанетта, доктор и мистер Освальд – все посмотрели на нее.

– Что ты сказала? – спросил мистер Освальд.

– Миссус Освальд захотела раздвинуть шторы.

– Она так захотела?

– Да. И я подумала… ну, что свет может пойти ей на пользу.

– Вы подумали? – сказал мистер Освальд, насупившись. Он повернулся к доктору: – Это верно? Свет идет ей на пользу?

Пьер не сразу смог ответить. Ему стало неловко за Джона. Сначала кухарка с ее глупой шуткой, а теперь сиделка, которая даже не трудилась сказать «сэр», разговаривая с ним. Более того, Пьер был не просто смущен, а поражен, увидев, что Джон, которого он знал как властного человека, который и был властным человеком, не попытался приструнить ни ту ни другую. Но не успел Пьер что-то сказать, как Джон продолжил:

– Вы сказали, что ей нужен отдых. Полагаю, в таком случае шторам следует оставаться задвинутыми, не так ли?

Антуанетта подождала, но никто в комнате не пошевелился. Она жила у Освальдов уже восемь месяцев, и все это время их было только трое. Однако теперь завелась эта пигалица-полукровка с Барбадоса. Да, девушка была хорошенькой – Антуанетта с негодованием отметила, как подчеркивало талию и облегало бедра ее платье, – но почему она ходила без головного убора? Почему у нее не было ни манер, ни такта? У нее даже хватило дерзости бравировать тем, что в первую ночь в Панаме она спала в товарном вагоне, – чем тут бравировать, поражалась Антуанетта. Или так на Барбадосе воспитывают детей? Честно говоря, она была бы не против, если бы эта девчонка и дальше жила в товарном вагоне. Тогда бы все вернулось на круги своя. Последнее, чего она хотела, – это чтобы ее место заняла очередная юная бабочка, считающая, что пришла ее пора блистать.

Антуанетта решительно прошла через комнату к окнам и задвинула шторы.

– Темнота, однако, помогай людям отдыхать, – объявила она.

Миссис Освальд, лежавшая в постели, внезапно закашлялась так сильно, что села прямо, и Ада стала тереть ей спину, в то время как доктор и мистер Освальд с тревогой наблюдали за происходящим. Когда приступ кашля прошел, Мэриан снова прилегла. В горле у нее першило. В груди все сжалось. Все тело ныло. В то утро, еще до того, как пошел дождь, Ада простодушно спросила ее, хочет ли она, чтобы шторы были раздвинуты или задвинуты.

– Они задвинуты с тех пор, как я тут, но мне все время хотелось спросить. – Ада стояла у окна, готовая раздвинуть шторы по ее слову.

Ткань была из плотной парчи сливово-золотистого цвета. Мэриан вспомнила, как Джон задвигал их, когда она только перебралась в эту комнату.

– Джону нравится как сейчас, – сказала Мэриан Аде.

Ада подождала и спросила:

– И вам тоже?

От этого вопроса Мэриан чуть не расплакалась. Так редко кто-то спрашивал о ее предпочтениях, так редко ей давали возможность хоть что-то решать в своей жизни. Много лет назад Джон вошел в ее мир и сделал ее своей тенью.

Для всех он был важнее, чем она, умнее, интереснее. Так будет всегда. И осознание того, что она стала его тенью, омрачало ее.

– Нет, мне – нет, – ответила она, и Ада раздвинула шторы. В комнату хлынул свет.

Теперь же, когда Ада, Антуанетта, Пьер и Джон столпились вокруг нее, Мэриан сделала неглубокий, прерывистый вдох.

– Раздвинь их, пожалуйста, – сказала она. – Мне нравится, когда шторы раздвинуты.

11

В тех редких случаях, когда Миллисент Бантинг позволяла себе думать о смерти, ей виделась конница, мчащаяся по длинной грунтовой дороге, в конце которой стояла прикованной к месту, не в силах пошевелиться, она сама. Серые лошади фыркали и месили воздух копытами величиной с церковные колокола. Их гривы развевались. Миллисент убеждала себя, что таких лошадей не существует, но, даже когда она не видела перед собой длинную грунтовую дорогу, она слышала громовые раскаты их копыт, приближавшиеся к ней, и боялась, что смерть ближе, чем кажется.

Если бы с ней была Ада, она бы сказала Миллисент, что лошади – это лошади, что это не смерть и что с Миллисент все будет в порядке. Они бы, наверное, посмеялись над этими лошадьми, как смеялись, когда кто-нибудь пускал газы посреди церковной службы или когда