Великий разлом - Кристина Энрикез

как они работали всю ночь, пока все не доделали. Смысл этой истории, как понимала ее Миллисент, заключался в том, чтобы показать Миллисент и Аде, какая у них умелая мама, и преподать им урок о том, что решительная женщина способна на такое: построить дом на ровном месте, а вместе с тем – и собственную жизнь. Мама никогда не уточняла, как она оставила поместье, а если Миллисент спрашивала, она лишь улыбалась и говорила что-нибудь о том, какой у них замечательный дом, как бы намекая, что теперь им живется куда лучше, чем ей жилось до того. Их дом и вправду был хорош. Он стоял на обочине длинной грунтовой дороги, приподнятый над землей, и Миллисент с Адой выросли, играя на крылечке, с которого было видно гигантское тамариндовое дерево, траву, испещренную солнечными бликами, трехногий котел Пеннингтонов, в котором дымилось рагу, и поленницу дров на крыльце миссис Каллендер.

Почти за год до того, как она заболела и Ада уехала в Панаму, Миллисент как-то раз отправилась в поместье. Ей захотелось увидеть, где они жили когда-то, где родились они с Адой. Захотелось увидеть человека, породившего их, потому что она думала, что знает, кто это.

Она часто гуляла одна, взяв с собой старую школьную грифельную дощечку, и находила подходящие места, где можно присесть и порисовать. Она рисовала птиц и деревья, а когда снова шла гулять, стирала прежние рисунки и рисовала что-то новое. Когда в тот день она взяла дощечку и вышла из дома, ни мама, ни Ада ничего не заподозрили.

Когда Миллисент шла по дороге, солнце заливало небо ярким светом. Прижимая к груди грифельную дощечку, она чувствовала, как колотится ее сердце при мысли о том, что она собирается сделать. Что, если он будет там? Что, если она увидит его? Что, если он увидит ее? Узнает ли он ее? Поймет ли, кто она такая? Она будет следить за его лицом, как иногда следила за лицом Ады. Поймет ли она по его лицу, что оказалась права, что они с ним одной крови? От этой мысли у Миллисент щемило в груди. Что, если она права? Что тогда?

Ее сердце забилось быстрее, когда она ступила в высокую траву. Обычно она все делала целенаправленно и обдуманно, но сейчас у нее не было никакого плана, кроме как дойти до плантации и постоять там в надежде увидеть лицо этого человека, посмотреть, не даст ли оно ей ответы на все волновавшие ее вопросы.

Когда она добралась до подъездной дорожки, ведущей к парку, то едва могла дышать. По обеим сторонам дорожки росли красные деревья, кивавшие ей на ветру. Она решила, что это, вероятно, добрый знак, и продолжила путь. Когда она обогнула изгородь из гибискуса, в поле зрения появился дом. Он был почти таким, каким представлялся ей. Двухэтажный, бледно-серый с белой отделкой. Наверху были изящные балкончики, а внизу – веранда. Вдалеке виднелись неподвижные крылья каменной ветряной мельницы. Чего она нигде не увидела, так это ни одной живой души, и догадалась, что где-то за домом есть место, где живут все работники плантации, место, где когда-то стоял и ее дом. Она подумывала прогуляться туда, просто чтобы посмотреть, но занервничала из-за того, что зашла так далеко. Стоять на этой усыпанной гравием дорожке было, возможно, единственным смелым поступком, который она совершила в своей жизни. Миллисент обернулась и посмотрела туда, откуда пришла, позволив себе на мгновение ощутить гордость. Она стояла и смотрела на уходящую вдаль извилистую дорогу, когда сзади послышался перестук лошадиных копыт. Оглянувшись через плечо, она увидела молодого чернокожего кучера, сидевшего с прямой спиной на облучке кареты, держа в руках кожаные поводья и хлеставшего по бокам запряженную лошадь. Миллисент затаила дыхание. Она быстро спряталась за большим деревом, крепко прижав дощечку к груди. И услышала, как возница сказал лошади: «Но-о-о». Когда карета приблизилась, Миллисент выглянула из-за дерева и, увидев под серовато-коричневым откидным верхом мужчину, угадала в нем Генри Кэмби. Он был в черной шляпе, отбрасывавшей тень на чисто выбритое лицо с длинным изящным носом. Он сидел один в карете и смотрел в ту сторону, где за стволом красного дерева стояла Миллисент. Ей ужасно захотелось, чтобы он ее заметил. Она вышла из-за дерева, чтобы быть на виду. И сжала дощечку так сильно, что хрустнули костяшки пальцев. Она следила за выражением его лица. Он был примерно в пятнадцати футах от нее. Миллисент смотрела и ждала, но лицо Генри Кэмби, усталое и одинокое, не изменилось, и у нее защемило в груди оттого, что она не могла понять, увидел ли он ее.

12

Генри Кэмби мчался в экипаже, опаздывая на встречу. Он увидел ее. Он подумал, что видит привидение, и изо всех сил старался сохранить невозмутимое выражение лица. Такое уже случалось. На плантации водились духи – об этом знали все. Это было одной из причин, по которой Генри старался хорошо относиться к людям. Он верил, что, если ты не был добр к кому-то при жизни, он почти наверняка вернется, чтобы изводить тебя после смерти.

За свои сорок с лишним лет Генри Кэмби трижды видел привидения. Первый раз, когда мочился за рядами тростника, достаточно высокого, как ему казалось, чтобы образовать своего рода занавес, пока он справлял нужду на южном поле. Дух завис над землей, танцуя на ветру, и раскачивался не в такт колышущимся стеблям тростника, что и насторожило Генри. Он почти разглядел лицо духа, но, как только Генри прищурился, стараясь узнать его, дух исчез.

Второе явление случилось в столовой. Неожиданное место, ибо что же там могло произойти, что заставило духа вернуться? «Или он просто проголодался», – подумал Генри и усмехнулся. Его жена Гертруда, сидевшая с ним за столом, бросила на него насмешливый взгляд. «У нас гости на ужин», – хотел сказать Генри, но сдержался. Не из-за опасения, что Гертруда решит, что он помешался, – он точно знал, что видит: полупрозрачного негритенка, сидящего за столом и расправлявшего салфетку на коленях в ожидании еды, – но потому, что они с женой вот уже несколько лет почти не разговаривали за столом. У них был брак по расчету, заключенный их родителями, полагавшими (как оказалось, ошибочно), что они составят хорошую пару. Детей, во всяком случае общих, у них не было, и их мало что связывало, кроме документов. Так или иначе, негритенок съел только первое блюдо, тушеного кролика, после чего исчез.

В третий раз Генри Кэмби столкнулся с привидением на своей плантации в