Великий разлом - Кристина Энрикез

– Но эти ночи – это все, что может быть между нами.

Он понял, что она права. Как понял и то, что эти ночи – все, чего она хотела. Ночную интрижку, не более того. Когда он появлялся, она обычно подходила к нему и молча расстегивала его ночную рубашку. Даже когда Люсиль забеременела – он был уверен, что от него, – они держали свои отношения в секрете. Генри приносил из дома пакетики со льдом и прикладывал к ее распухшим ступням. Приносил сладкие булки, которых никто не хватится, и пакетики с сахаром. Когда он погружал палец в крупный песок, Люсиль с улыбкой наклонялась и слизывала все до последней крупинки.

Когда родилась малышка – они назвали ее Миллисент, – Генри продолжал приходить к ней по ночам. Он уже мог проделать эти двести пятьдесят шесть шагов с закрытыми глазами. Люсиль все так же расстегивала его рубашку, но теперь Генри лежал, баюкая на груди дочку. Он всегда считал, что жизнь у него удалась и, какими бы богатствами он ни владел, те ночи в двухкомнатном домике делали его счастливей, чем все, что было до этого, и все, что будет после.

Когда же Люсиль забеременела во второй раз, что-то изменилось. Генри так и не понял, что именно.

Однажды Гертруда проснулась посреди ночи и, к своему удивлению, обнаружила, что ее мужа нет в постели. Обычно она спала как убитая, но в тот день кухарка подала на ужин что-то такое, что вызвало у Гертруды несварение желудка, и она проснулась ночью по нужде. После этого она зажгла свечу и прошла с ней по всем открытым комнатам, чтобы в результате убедиться, что Генри нет ни в одной из них. Она звала его шепотом, но он не откликался. Тогда она позвала громче, не заботясь о том, кого может разбудить, но на ее зов откликнулась только горничная, просунувшая голову в холл, и Гертруда, раздосадованная тем, что у девушки хватает наглости совать нос в ее семейные дела, резко велела ей вернуться в постель. Гертруда в ночной рубашке подошла к входной двери и обнаружила, что она не заперта. Что-то было не так. Входную дверь всегда следовало запирать на ночь. Никто не знает, когда может вспыхнуть восстание, и нужно, конечно, думать о безопасности. Она повернула дверную ручку и убедилась, что была права. Она сказала себе, что кто-то, возможно, просто забыл запереть дверь, но тут же поняла, что дело в другом. Генри ушел из дома. А она знала мужчин достаточно, чтобы догадаться, зачем они уходят тайком из дома среди ночи. Она вперилась в ночную тьму и издала тягостный вздох. Утром, когда Генри появился за завтраком, Гертруда не спросила его, где он был. Она хотела посмотреть, не скажет ли он ей сам. Но какое там. Гертруда молча пила чай и смотрела, как Генри, ее муж, намазывает маслом хлеб.

На следующую ночь Гертруда постаралась не заснуть. Она лежала в постели рядом с Генри, притворяясь спящей, и ждала, что будет. Около одиннадцати часов Генри выбрался из постели. Гертруда заворочалась, якобы во сне. Она застонала и перевернулась. И добилась своего. Генри вздрогнул и вернулся в постель. Она помешала ему уйти. Вот так просто. Она сделала это не из-за любви, per se[25], – Гертруда никогда не любила Генри, – а из чувства собственности. Он был ее мужем. Перед Богом, как они заявили однажды.

В течение следующих недель и месяцев так часто, как только могла, – пусть бессонница и подтачивала ее силы, – Гертруда притворялась, что спит и просыпается, тем самым удерживая Генри. Оставалась вероятность, что он уходил куда-то в те ночи, когда сон против воли одолевал ее, но по утрам Генри хранил молчание. А через несколько недель Гертруда услышала, что одна из их работниц, негритянка, родившая двух девочек, переезжает с территории поместья, и более того, что Генри разрешил ей взять с собой дом. Тем самым ее муж, по сути, рассказал Гертруде все, что ей хотелось знать.

13

День за днем Франсиско одевался, выходил из дома и осматривал землю в поисках следов на грязи, но напрасно. В доме на подоконнике стояла плошка с солью, оставленная с вечера. Стулья за столом не были сдвинуты ни на дюйм. Яичница оставалась нетронутой. Франсиско в ступоре спускался к берегу, отвязывал лодку и забирался в нее. Гребя в резком утреннем свете, он оглядывался на берег, на дом, на видимую часть дороги, но сын так и не появлялся.

Первое время Франсиско плыл к берегу по вечерам с проблесками надежды. Может, он войдет в дом, а Омар уже там. Может, он будет сидеть за столом, потирая глаза. Может, будет стоять у корыта и приводить себя в порядок. Может, Франсиско не придется доживать свою жизнь в одиночестве, потеряв единственных двух человек, которых он любил. Но каждый раз, как Франсиско с надеждой входил в дом, Омара там не было. И после нескольких дней такого разочарования Франсиско стал возвращаться на берег с чувством, близким к ужасу. Его тошнило от мысли, что сейчас он войдет в дом и опять – уже в который раз – не увидит сына. Если мальчик пропал, то что же с ним случилось? Правда ли он, как Франсиско думал с самого начала, нашел новое жилье, подальше от отца? Неужели шесть месяцев молчания между ними окончательно оттолкнули его? Или же – Франсиско гнал от себя эту мысль – случилось что-то гораздо худшее? От этого его и тошнило, так что в те дни Франсиско не раз перегибался через борт лодки, и его рвало. Он подумывал о том, чтобы пойти искать сына, но это тоже вызывало удушающее чувство страха. Ведь, если он станет искать, как знать, что он найдет? Нет уж. Франсиско рассудил, что легче жить в мире иллюзий, которые, в конце концов, не так уж сильно отличаются от надежды, чем встретиться лицом к лицу с правдой.

| | | | | |

После того как Эсме пропала, Франсиско несколько лет не рыбачил. У него не было выбора. Он не мог целый день сидеть в лодке с ребенком и не мог оставлять его дома. Поэтому Франсиско купил козу с кривыми ногами и стал доить ее, а потом наливал молоко в марлю с вареным рисом и давал сосать Омару. Кроме того, он делал ему пюре из подорожника и папайи, отваривал имбирь и зелень. Когда