Великий разлом - Кристина Энрикез

– Америка.

Франсиско встал в стойку.

– Вы про Северную Америку?

– Я про Америку.

– Но это тоже Америка. Мы американцы.

– Кто это мы?

– Все местные.

Человек ткнул себя в грудь и медленно, с расстановкой проговорил по-испански:

– Я – американец. Они – вест-индийцы. Вы – панамец.

Франсиско в запальчивости ткнул пальцем в грудь себя и так же медленно проговорил:

– Я родился здесь, в этих Америках. Посему я – американец.

Человек вскинул брови.

– Мы, – сказал Франсиско, – были американцами задолго до вас.

Наступила пауза. А затем человек под пристальным взглядом Франсиско просто пожал плечами.

– Еще год назад вы были колумбийцем. А теперь, пожалуйста, отойдите.

Но Франсиско не сдвинулся с места.

– Говорите, это Соединенные Штаты прислали вас сюда? Спалить мой дом?

– Избавиться от комаров.

– Но это невозможно.

– Мы попытаемся. А теперь, если вы посторонитесь…

Франсиско твердо стоял перед дверью точно живая буква Х, несмотря на то что был в одних трусах.

Человек смерил его суровым взглядом.

– У меня есть приказы. А если вы не подчинитесь, вас оштрафуют или посадят.

Франсиско понял, что произошла еще одна перемена, и теперь люди, находившиеся у него во дворе и ползавшие по всему дому, считали дураком его, это он стал объектом их жалости, поскольку возомнил о себе, что может противостоять мощи Соединенных Штатов и не быть раздавленным, как вредное насекомое. И возможно, так оно и было.

– Нет, – сказал Франсиско.

Человек посмотрел на него с удивлением.

– Вы поняли, что я сказал?

– Я вас не пущу.

– Как вас зовут?

Но Франсиско все так же стоял, раскинув руки и расставив ноги, и молчал.

И, наконец, издав глубокий вздох досады, человек отошел во двор, поставил бидон с огнем на землю и залил его водой. Остальным он велел по-английски спуститься с крыши. Взвалив лестницу на плечи, они двинулись обратно к дороге. Напоследок белый человек подошел к бочке с дождевой водой, стоявшей рядом с домом, слишком тяжелой, чтобы ее можно было поднять. Человек повалил бочку, и Франсиско с ужасом увидел, как вода, которую он собирал месяцами, хлынула на землю, превращаясь в грязь.

– Никаких открытых емкостей, – вот и все, что сказал человек.

После этого бригада покинула его двор, а Франсиско стоял и смотрел им вслед. Они направились обратно по дороге, в сторону дома доньи Руис, где, возможно, попытаются проделать то же самое. Кто их знает? Все, что Франсиско знал, – это то, что не пустит их в свой дом и, если они вернутся, он снова даст им отпор.

Как бы то ни было, они не вернулись, потому что границы для проведения фумигации были пересмотрены и дом Франсиско оказался за их пределами. Основной упор власти сделали на городе. Но Франсиско этого не знал. Увидев, что никто не вернулся, он расценил это как свой личный успех. Он прогнал их. Он сорвал с окон газетные полоски и скомкал их, а клей счистил, и единственное, что осталось у него от этой встречи, – это едкое чувство неприязни к назойливым янки, которые вторглись в Панаму, как саранча.

| | | | | |

Это же едкое чувство захлестнуло Франсиско много месяцев спустя, когда Омар сказал ему, что получил работу на канале. От одной мысли об этом Франсиско взбеленился и потребовал, чтобы Омар перестал говорить то, чего он не хотел слышать.

К сожалению, это подействовало. Он даже не ожидал такого эффекта. Омар не только перестал говорить то, чего Франсиско не хотел слышать, но и вообще перестал говорить, и Франсиско, охваченный гневом и досадой, решил, что тоже будет молчать целый день. Целый день он ходил мимо Омара, не глядя на него, совершенно игнорируя.

На этом ему следовало остановиться, донеся до сына свою точку зрения, но, когда Франсиско проснулся на следующий день, в нем все еще кипело возмущение, и он продолжил молчать. Возможно, два дня молчания образумят мальчика, заставят признать свою неправоту. На третий день, увидев, что его молчаливый протест не принес результата, Франсиско испытал безмерное разочарование. Временами он чувствовал, что Омар смотрит на него, но мальчик не заговаривал с ним, не признавал вины, не просил прощения, вообще ничего не говорил, и Франсиско понял, что они оба влипли. Они, словно два петуха, которые ходят кругами, щелкая клювами, охваченные духом соперничества, не хотели давать спуску друг другу. Франсиско решил, что первым не уступит. Упрямство, порожденное чувством своей правоты, быстро переросло в упрямство, подкрепленное гордостью.

Так прошло без малого шесть месяцев, в течение которых Франсиско не сказал сыну ни слова.

Не раз он просыпался с твердым намерением нарушить молчание. Иногда ему хотелось сказать: «Я сожалею. Давай прекратим это», и они могли бы жить дальше. В другие дни он думал, что лучше притвориться, как будто ничего такого не было, сказать что-нибудь банальное: «Бананы желтые» – и посмотреть, как отреагирует Омар. Они могли бы устроить диспут о том, что иногда бананы зеленые, иногда коричневые; неважно, о чем бы они говорили, главное, они бы говорили. А иногда Франсиско думал, что лучше просто сказать какое-нибудь слово, совершенно любое – «бабочка», «окно», «ложка», – и оно одно разобьет стену молчания, воздвигнутую между ними. Но всякий раз, как Франсиско открывал рот, он не мог вымолвить ни слова. В нем все еще кипело возмущение, но дело было даже не в этом. Язык его просто не слушался, и он вполне бы мог решить, что заболел, да только когда он ходил на рыбный рынок, то разговаривал с кем угодно, и его голос звучал, как всегда, громко и четко. С одним Омаром его одолевала немота. Пока его сын не бросит работу на чужаков, решивших подчинить себе морскую воду, Франсиско будет нем как рыба.

Одно дело – не разговаривать с кем-то. Но совсем другое – не разговаривать ни с кем. Все то время, пока Омар не приходил домой, Франсиско некого было игнорировать. В какой-то момент он начал чувствовать, что погибает. Он вставал посреди дома и кричал: «¡Hola!»[29], лишь бы услышать свой голос, почти полгода не звучавший в этих стенах. Он кричал: «Дождь топит лягушек!» Кричал: «Не понимаю я этой жизни!» А потом стоял, слушая эхо, и чувствовал себя еще хуже.

Когда Франсиско ходил на рынок, он общался с Хоакином, но это общение всегда больше сводилось к выслушиванию. Хоакин любил поговорить обо всем, что приходило ему на ум, – о погоде, о жене. Однажды Франсиско подошел к прилавку Хоакина со своим уловом, и Хоакин завел