Великий разлом - Кристина Энрикез

котельной. Оно было отчетливей двух других. Это была женщина с четкими чертами лица, округлыми щеками, жесткими волосами и бровями, почти сходящимися на переносице. Генри узнал в ней одну из своих бывших работниц по имени Роберта, слегшую по болезни двумя месяцами ранее. Генри, к сожалению, замешкался с поисками врача, который мог бы ее осмотреть. Слишком замешкался. Когда же врач все-таки приехал, он заверил Генри, что смерть женщины произошла не по его вине, но Генри не мог простить себя. Он замаливал свой грех по ночам, истово и беспощадно, но чувство вины все равно не проходило. Он не мог отмахнуться от него. Вот почему, как он считал, Роберта вернулась. Он причинил ей зло при жизни, и она явилась ему после смерти. Это казалось вполне логичным. Однако первые два случая оставались для него загадкой, и он не чувствовал за них никакой ответственности. Его семья владела этим поместьем почти два столетия. Генри вступил во владение им не раньше, чем вернулся из лондонского университета. Мало ли что могло там происходить до тех пор. С первыми двумя, как он полагал, обошлись несправедливо еще до него, и их расплывчатые очертания только подтверждали это.

А теперь, получается, он увидел четвертое привидение? Девушку у дороги. Пугающе четкую, в чудном платье – цвета мешковины, с высоким вырезом – и с грифельной доской, прижатой к груди. Но не только это его поразило. Она напомнила ему девушку, которую он когда-то знал и любил. Это испугало его больше всего.

Генри сидел, охваченный страхом, пока карета тряслась по дороге. Он направлялся в город, чтобы получить ссуду в банке, а лошадью правил юноша из прихода Святого Фомы по имени Эли, работавший у него кучером последние две недели после того, как прежний уволился. Шел 1906 год, и цена за тонну тростникового сахара, который производила плантация Кэмби, опустилась ниже некуда. С тех пор как Генри вернулся из Англии, настали трудные времена. Жестокая засуха 1895 года, когда ничего не росло. Три года спустя ураган унес жизни более сотни несчастных. Затем, еще через три года, в июле, произошло наводнение, в результате которого погибло еще больше людей. А теперь на Барбадос вернулась засуха, земля горела. Неподходящие условия для производства сахара. Но Барбадос, конечно, всегда отличался непростым климатом. Более серьезной проблемой стал рост производства свекловичного сахара в Европе, что привело к снижению спроса на лучшие сорта сахара, производимые здесь. Другие землевладельцы, которых знал Генри, были вынуждены объединить свои поместья или, наоборот, разделить и продать часть земель. Некоторые из них объявили о банкротстве. И конечно, все это коснулось не только землевладельцев. Последствия коллапса ощущались по всему острову. Найти работу было практически невозможно. Каждый день на улицах встречались оборванцы. Учитывая сложившиеся обстоятельства, неудивительно, что все подавались в Панаму. Генри, как и все остальные, слышал истории о людях, которые уезжали и возвращались, заработав достаточно, чтобы купить себе участок земли или дом, – своего рода истории успеха, которые, если их повторить в массовом порядке, вполне могли бы преобразить весь остров. Как раз этого и боялись многие владельцы недвижимости. Баланс зависимостей менялся. От Генри ушли трое арендаторов, но он едва ли мог их винить. В эти дни было трудно сводить концы с концами.

Когда они проехали мимо «привидения», Генри чуть было не попросил кучера остановиться, но передумал. Он держал рот на замке, побарывая страх. Руку он положил на дверцу кареты. Целых пятнадцать минут, пока они добирались до банка, Генри держался за дверь и за свой страх.

Встреча в банке прошла успешно с точки зрения бизнеса, но все время, пока он говорил, пожимал руки и подписывал бумаги, Генри не мог перестать думать о девушке, которую увидел.

В тот вечер, вернувшись домой, Генри позвонил своему давнему адвокату Джей Ар Робинсону, одному из немногих людей на земле, которым, как он чувствовал, можно доверять, и попросил об одолжении:

– Не могли бы вы покопаться в газетах и архивах и найти сведения о женщине, которая, возможно, скончалась? Ее зовут Люсиль Бантинг.

Следующие несколько ночей, пока Джей Ар занимался поисками, Генри не спалось. Он не хотел верить, что это правда. Неужели Люсиль, женщина, которую он любил так сильно, что она затмевала все остальные чувства в его жизни, действительно умерла? Неужели ему действительно явился ее призрак? Он всегда лелеял надежду, что когда-нибудь увидит ее снова. Даже теперь, спустя шестнадцать лет после того, как она покинула поместье, он не перестал надеяться на это. Он никогда не думал, что в следующий раз увидит ее призрак. И как такое могло случиться? Он ведь был добр к ней, разве нет? Он поступил с ней как нельзя более справедливо. Он позволил Люсиль забрать дом и все, что в нем находилось, – фактически он настоял на этом, – поскольку понимал, что только так сможет защитить ее и девочек. Он очень хорошо знал, какой Гертруда могла быть в гневе. И то, что она сожгла всю одежду, которую Люсиль успела сшить для прислуги, побросав ее в огромный костер в поле, на виду у всех, только подтверждало его опасения. Он должен был отпустить Люсиль. Не потому, что она была ему безразлична, а совсем наоборот.

В тот самый момент, как Генри увидел Люсиль позади своего дома, он был сражен. По-другому и не скажешь. И с тех пор не мог перестать думать о ней. Посреди ночи он выбирался из дома и, мягко ступая по траве, крался в темноте к двухкомнатному домику, отстоявшему от его собственного на двести пятьдесят шесть шагов. Он каждый раз считал шаги, чтобы измерить расстояние и свое растущее предвкушение. Если бы кто-нибудь увидел его, он бы сказал, что Генри страдает лунатизмом.

Он никогда не стучался. Он просто входил. Так они договорились. Он осторожно прикрывал за собой дверь, и они оставались наедине. Когда он пришел к ней впервые, то признался, что никогда еще не делал ничего подобного. Ему захотелось, чтобы она это знала. Она очень удивилась и спросила:

– Ты никогда не был с женщиной?

Он рассмеялся и сказал, что она не так его поняла. Он занимался этим, но ни разу с кем-то из своих работниц.

– Значит, так ты обо мне думаешь? – спросила она, и он испугался, что обидел ее, но лукавый изгиб ее бровей и губ подсказал ему, что она его дразнит.

– Нет. Но я о тебе думаю. Часто.

– Насколько часто?

– Настолько, что встаю с постели и иду к тебе.

При этих словах она нахмурилась, и на лице у нее