Великий разлом - Кристина Энрикез

Я добралась до Панамы за шесть дней на большом корабле. Я в порядке. И уже нашла работу. Это правда – работа тут словно падает с неба, как дождь. (И дождей тут хватает!) В следующий раз вышлю деньги – при первой возможности. Ужасно скучаю по вам обеим.

Ада

Люсиль сложила открытку и убрала обратно в карман. «Я в порядке». Эти слова вселяли в нее надежду. Каждый раз, как Миллисент умоляла ее прочитать письмо, она доставала его, боясь, что не увидит их, обнаружит, что запомнила неправильно или что они каким-то образом исчезли. Поэтому с облегчением увидела, что они на месте.

Миллисент тоже выучила письмо наизусть. Ей нравилось слушать, как мама читает ей вслух, но она то и дело проговаривала его про себя, пытаясь представить Аду на «большом корабле», как она его называла, а затем в далекой Панаме, где часто идут дожди. Странное дело, но Миллисент легко могла себе это представить, хотя все, что она знала о Панаме, – это истории, которые слышала от мужчин, вернувшихся оттуда с заработков, истории о крокодилах на болотах, о канаве, которую они рыли, глубже океана, и об озере, которое они выкапывали, такое огромное, что в нем уместился бы весь Барбадос. Из их прихода уехали тридцать два человека, и вернувшихся встречали как героев. После службы они стояли на паперти и рассказывали о своих приключениях, а люди собирались вокруг и слушали. Кто-то рассказывал о себе сдержанно, как, например, Энос Манн, говоривший только, что он усердно трудился, работал днем и ночью и рад тому, что внес свой скромный вклад во что-то такое большое. Другие же важничали, хорохорились, как, например, Эдвард Уэйнрайт, который приходил в церковь в новом костюме-тройке и по любому поводу доставал из жилетного кармана блестящие золотые часы, чтобы всем было видно, какие они золотые и блестящие. Открывая часы, он всегда старался, чтобы на них падал солнечный свет, и объявлял время, хотя никто его об этом не спрашивал. «Смотрю, уже четверть десятого!» «Сейчас ровно шесть!» Люди подобрее иногда отвечали: «В самом деле, мистер Уэйнрайт» или «Спасибо, будем знать», а другие – и в их числе мама Миллисент – просто закатывали глаза. Карманные часы дополнялись новой коллекцией шляп, по одной на каждое воскресенье месяца, и каждая была с пером – это так раздражало маму, что она называла его за глаза павлином. Иногда казалось, что каждый второй мужчина на Барбадосе уже побывал или собирался побывать в Панаме. Что касалось женщин, отважившихся на такое, то Миллисент слышала всего о нескольких, и ни одна из них не была такой молодой, как ее сестра. Ей с трудом верилось не только в то, что Ада это сделала, но и в то, что она это сделала ради нее.

Послушав, как мама читает письмо, Миллисент посмотрела в окно в другом конце комнаты. Ада была где-то там и, вероятно, ничего не боялась.

– Какую работу она, по-твоему, нашла? – спросила Миллисент.

– С ее-то характером! Какую угодно.

– Но ведь не прачкой?

– Нет, – фыркнула мама.

– Думаешь, она правда скучает по нам?

– Конечно.

Миллисент закашлялась.

– Кажется, без нее мне только хуже.

Возможно, дело было в коннице, которая, как чувствовала Миллисент, скакала неподалеку. Возможно, в том, что ей хотелось быть такой же смелой, как Ада. Внезапно Миллисент высказала то, что давно не давало ей покоя:

– Как думаешь, он по нам скучает?

– Кто?

В тот момент боль в груди Миллисент стала такой сильной, что она уже не знала, объяснялось ли это болезнью или чем-то другим. В эти дни ей постоянно не хватало воздуха, но она сделала самый глубокий вдох, на какой была способна, и сказала:

– Наш отец.

Люсиль чуть не выронила пустую чашку из-под чая, которую держала в руке. Ее плечи, ноги и бедра ослабли, и эта слабость перешла в голову. Как ответить на такой вопрос? Когда Миллисент была ребенком, она то и дело спрашивала об отце: «Как его звали? Каким он был? Почему он больше не приходит к нам?» Вопросы причиняли Люсиль боль, и она всегда считала, что, если ответит на них, эта боль опалит и девочек. Поэтому на все подобные вопросы Люсиль всегда отвечала так расплывчато, как только могла: «Успокойся. Нам он не нужен. Нам и втроем хорошо». Однако в тот момент, когда одна ее дочь была на другом конце света, а жизнь другой, как она опасалась, висела на волоске, Люсиль решила сказать правду. Что, если Миллисент отойдет к Господу, не зная о своем отце? Разве не лишит она дочь чего-то такого, о чем та имела право знать? Но что, если Господь только и ждет от нее этой правды, чтобы расчистить путь, и, как только Миллисент узнает об этом, он изымет ее из этого мира и приберет к себе?

Мысли Люсиль путались, голова у нее была вялой и мутной. Она снова нежно коснулась лба Миллисент – по-прежнему еле теплого – и, наклонившись, поцеловала ее в это место.

– Думаю, должен скучать, – сказала она через силу и оставила эту тему.

Миллисент думала, что знает об отце, хотя свои догадки держала при себе. Часто она задавалась вопросом, подсказывает ли то же самое интуиция Аде, но всякий раз, когда Миллисент пыталась это выяснить, сделав то или иное замечание, которое, как ей казалось, недалеко отстояло от правды, Ада и бровью не поводила. Миллисент присматривалась к ней. Мимолетный взгляд – и тот мог служить подтверждением. «Ты знаешь? Да. Я всегда знала. Значит, это правда? Да». Но Ада ни разу не выказала ни малейшего признака осведомленности, и Миллисент не хотелось быть той, кто просветит ее в таком вопросе. Иногда она думала, что ей самой было бы лучше ничего не знать. Мысль о том, что отец так близко, но никогда не видится с ними, угнетала Миллисент больше, чем если бы его вовсе не существовало. И что еще глубже ранило Миллисент, так это то, что он их бросил. Именно так она и считала: они были не нужны отцу, вот он и велел им убираться.

Плантация Кэмби находилась всего в трех милях от участка на Эстер-лейн, где стоял их заново отстроенный дом. Мама любила рассказывать эту историю, когда бывала в настроении. Она с гордостью вспоминала, как отстроила свой дом с несколькими друзьями,