Великий разлом - Кристина Энрикез

– Нет, в бою войска нужно стянуть туда, где от них больше пользы. Если мы будем бороться из города, это будет не то.

– Но где мы останемся?

– Тут. – Валентина обвела рукой комнату.

Тут? Хоакин задумался. В этом доме? Они втроем? Он взглянул на Ренату, так разинувшую рот, что в него можно было засунуть крутое яйцо.

– Валентина, – взмолился Хоакин.

Но Валентина, не обращая на него внимания, взглянула на сестру и сказала:

– Мы останемся в спальне мамы с папой, да? Мы тебя ничем не потревожим.

Хоакин перевел взгляд на Ренату, надеясь, что у нее хватит ума возразить, но она по-прежнему стояла как оглоушенная.

– А как же моя работа? – воскликнул Хоакин.

– Можешь поездом ездить, – ответила Валентина.

– Любимая, – начал Хоакин.

– Это только на время, – сказала Валентина.

– На какое?

– Пока не сможем что-нибудь с этим поделать.

– Но что мы вообще можем поделать?

– Я же сказала, пока не знаю.

Валентина смотрела, как муж проводит пятерней вниз по лицу, а потом сзади по шее. Она видела, что он старается держать себя в руках. Но ей было не привыкать. Двадцать четыре года назад она сделала выбор в его пользу. А теперь ждала, чтобы он сделал выбор в ее пользу. Ждала, чтобы он понял, что Гатун – это тоже она. Что хотя она жила теперь в городе, Гатун для нее оставался тем местом, где прошли ее детство и юность, где она ходила босиком по грязным улицам и знала их как свои пять пальцев, где она училась готовить, лазить по деревьям, спорить и любить, тем местом, которое сделало ее такой. Она надеялась, что он ее поймет и ей не придется объяснять все это.

Наконец Хоакин посмотрел на нее и сказал:

– Ну хорошо. На время.

Валентина улыбнулась:

– Ну конечно.

10

Белый дом на холме был великолепен. Ада, сроду не бывавшая, а тем более не жившая в таком шикарном доме, просыпалась каждое утро и с трудом верила в свою удачу. То, что она вообще получила эту работу – уход за женой мистера Освальда, болевшей пневмонией, – было само по себе удачей, и теперь, повторяла она себе снова и снова, ей надо было постараться, чтобы ее не уволили. Другая такая работа ей вряд ли подвернется, да и платили бы за нее, конечно, поменьше. У Освальдов она зарабатывала столько, что всего за шесть недель, если ее арифметические расчеты были верны, она сможет накопить на операцию Миллисент. Каких-то шесть недель – и она вернется домой.

Мистер Освальд сразу показался ей человеком важным, и великолепие дома это только подтвердило. В доме было тринадцать комнат и самая большая веранда, какую Ада когда-либо видела, полностью закрытая сетками. В прихожей не было ничего, кроме напольных часов, украшенных замысловатой резьбой, изображавшей цветы и листву. Эти часы, как сказал ей мистер Освальд, показывая дом, были доставлены из Теннесси и не работали как следует на новом месте – что-то случилось с механизмом из-за влажности. В столовой стоял сверкающий стол вишневого дерева, рассчитанный на двенадцать персон, а в центре стола – медный канделябр на столько же свечей. Еще там была гостиная с красивыми овальными зеркалами в золоченых рамах и книжным шкафом, полным книг, которые, по словам мистера Освальда, постигла та же участь, что и напольные часы: из-за влажности страницы коробились, а обложки плесневели, и даже застекленные створки не помогали. На кухне, которую мистер Освальд назвал владениями кухарки, имелись чугунная печка и отдельный ледник. Открытые полки буфета были уставлены сотейниками, кастрюльками, дуршлагами и мисками. На столешнице стояли мерные весы, солонка и машинка с изогнутой ручкой, о назначении которой Ада могла лишь гадать. На поварском столе в центре комнаты стояли доска для чистки ножей и ваза с фруктами. А за кухней, как сообщил Аде мистер Освальд, была комната, в которой она могла проживать бесплатно. Находиться в доме было частью ее работы. Естественно, что каждый день к миссис Освальд приходил врач, но между его визитами Аде следовало всегда быть под рукой, это ясно? Ада согласилась. Комната была маленькой и без окон, в ней едва хватало места для кровати, но, в отличие от товарного вагона, здесь имелась дверь, закрывавшаяся на щеколду, и было сухо, и Ада была благодарна за это.

| | | | | |

Миссис Освальд соблюдала карантин в спальне в конце коридора. Каждый день Ада начинала с того, что приносила ей завтрак, хотя миссис Освальд – прямо как Миллисент – почти ничего не ела, и Ада уносила нетронутую еду обратно на кухню, где кухарка Антуанетта так хмурилась, словно видела в этом личное оскорбление. Ада могла бы заверить ее, что дело вовсе не в ней, что ее еда, которой Ада наслаждалась только потому, что жила в этом доме, выше всяких похвал, мясо всегда нежное, а гуляш сочный, – да только Антуанетта с момента их знакомства держалась с ней так заносчиво, что Ада решила отказаться от такого благородного жеста. Если Антуанетта не хотела с ней дружить, Ада не станет лезть из кожи вон, чтобы заслужить ее расположение. Много лет одна девочка по имени Корделия Беннингтон, с которой Ада и Миллисент ходили в школу, недолюбливала их, и, хотя Миллисент часто старалась сглаживать углы и даже относиться к ней по-доброму, Аде нравилось выводить Корделию из себя.

Однажды, когда Ада пришла в школу в новом, сшитом мамой платье в ярко-оранжевых и красных тонах, Корделия сказала ей прямо в лицо:

– Как по мне, так на тебя смотреть страшно.

Аде захотелось двинуть Корделии в живот или выдрать белые ленточки из ее волос, но, поскольку рядом была их учительница, мисс Кук, Ада бросила только:

– Ну так смотри в другую сторону.

Все утро Ада изводила себя мыслями о том, что бы она могла ответить вместо этого. В тот день на уроке мисс Кук говорила, что в мире есть места, покрытые льдом и снегом круглый год, на что Корделия Беннингтон фыркнула, что она никогда бы не поехала в такое место.

– Никто бы никогда не выбрал страну с таким холодом.

Это заявление возмутило Аду своей категоричностью, так что она подняла руку и, глядя на Корделию и ее дурацкие белые ленточки, сказала:

– А я считаю, там может быть очень красиво. Некоторые не замечают красоты, даже если смотрят на нее в упор.

Большую часть утра, до прихода доктора, Ада