Великий разлом - Кристина Энрикез

Ада подражала недовольному маминому тону, обычно после того, как получала нагоняй, а мама уходила по делам. Или как в тот раз, когда птичка справила нужду на левое плечо Корделии Беннингтон и она закричала так громко, что целая стая зарянок вспорхнула с дерева и, хлопая крыльями, разлетелась врассыпную. Миллисент считала неправильным смеяться кому-либо в лицо, но, когда дело дошло до Корделии, которая смотрела на всех свысока, точно жила на верхушке дерева вместе с этими птицами, Миллисент не смогла удержаться. Было немного забавно наблюдать, как Корделия возвращается с небес на землю. Если бы Миллисент могла рассмеяться сейчас, ей бы ненадолго полегчало. А если бы даже не полегчало, то, по крайней мере, это отвлекло бы ее и помогло забыть о том, как ужасно она себя чувствовала, проболев целый месяц почти без всякого улучшения.

Когда Ада ушла, Миллисент первым делом встала с кровати и забралась в постель сестры. Так она чувствовала себя ближе к Аде, когда та была далеко. Миллисент натянула на себя стеганое одеяло, сшитое из кусочков мамой, умевшей творить чудеса иголкой и ниткой, и зарылась в него. В этой маленькой комнате, где их три кровати были расставлены вдоль трех стен буквой П, ее поразило, насколько иной вид ей открывался со стороны сестры. Кровать Миллисент стояла у задней стены дома, рядом с окном, которое она видела только краем глаза. Кровать Ады, стоящая изножьем к изголовью Миллисент, была обращена к тому же окну, и, когда Миллисент лежала там, ей было видно голубое небо. Возможно, этим и объяснялась разница между ними, подумала Миллисент. Глядя на бескрайнее небо, кто бы не подумал, что мир манит тебя?

По ночам, когда небо за окном темнело и появлялись звезды, перестук копыт слышался отчетливей. Тогда Миллисент чувствовала себя совсем слабой и телом и душой. Это было худшее время. Пока мама спала, Миллисент лежала в темноте, пытаясь представить, что будет, если перед ней возникнет эта конница. Что происходит с человеком, когда его забирают из одного мира в другой? Ты это почувствуешь? На что похож момент перехода? На что похож каждый последующий момент? А потом Миллисент плакала, потому что ей было страшно.

В дневное время все было по-другому. Когда мама кормила ее супом с клецками, температура спадала, а небо было голубым, Миллисент чувствовала прилив сил и думала, что если сможет продержаться еще немного, то, возможно, выкарабкается. Врач сказал, что ей поможет операция, и, хотя мысль об этом внушала ей почти такой же ужас, как и смерть, она бы согласилась, если больше ничего не оставалось. Умирать она была не готова. Что она вообще сделала в своей жизни? В течение семнадцати лет она ходила в школу, делала работу по дому, ела и убирала за собой. Во всем она была ответственной. Когда-то ей нравился один мальчик, отвечавший ей взаимностью, о чем Миллисент никому не рассказывала, даже Аде. Это был порядочный мальчик по имени Говард, и он слегка шепелявил, что Миллисент находила очаровательным, особенно потому, что он стеснялся этого. Несколько раз она встречалась с Говардом в бухте у моря, и они сидели там тайком ото всех и болтали, пока он застенчиво держал ее за руку, а однажды он поцеловал ее в губы и принялся целовать по всей шее, так что ей стало щекотно. А потом настал день, когда Миллисент целый час прождала его, обхватив руками колени, наблюдая за резвящимися на песке птичками, но Говард так и не пришел, а вскоре Миллисент увидела его с другой. Только что она считала его своим, и вдруг он стал чужим, а она была такой трусихой, что ни разу ничего ему об этом не сказала. Она просто отпустила его. Если бы она была больше похожа на Аду, то могла бы поднять шум. Могла бы высказать все Говарду и дать всем понять, что он не такой порядочный, каким хотел казаться. Но она была самой собой и, как ни старалась, не могла вести себя иначе. Временами ей хотелось быть другой, но она догадывалась, что в какой-то момент всем этого хочется, и поэтому, желая отличаться, все остаются прежними. В любом случае Говард с его дурацкой шепелявостью вряд ли стоил того, чтобы о нем думать. От него веяло холодом. Пожалуй, он напомнил Миллисент то, что мама говорила им с Адой раз десять, если не больше: «Негоже женщине сохнуть по мужчине». Миллисент полагала, что могла бы и одна сидеть у моря и сама держать себя за руку. Недаром у нее их две.

| | | | | |

Люсиль вошла в комнату с чашкой ройбуша и подала его Миллисент. За последние три недели Миллисент выпила по глоточку немало чашек ройбуша, но ни одна из них, похоже, не оказала заметного эффекта.

– На вот, в этом свежий лаймовый лист, – сказала мама, помогая Миллисент сесть в постели.

Люсиль поднесла чашку к губам дочери. С утра она раз-другой приподнимала крышку формы, в которой бродил черный пирог, надеясь, что, если выпустит немного сладковатого ромового аромата, он поднимет Миллисент с постели. Но этого не случилось. Было еще рано. Постепенно аромат будет усиливаться – пирог будет готов к Рождеству, – но Люсиль не знала, сколько времени у них осталось. Она старалась не думать об этом. У нее не шло из головы, что доктор запросил пятнадцать фунтов за операцию. Она ходила в церковь спросить, могут ли они что-нибудь поделать (преподобный сказал, что они могут молиться), шила на продажу до боли в пальцах, обращалась к прошлым заказчицам, чтобы узнать, не сумеет ли заинтересовать их чем-нибудь новым, и миссис Каллендер разрешила ей собирать вишни с ее прекрасных деревьев и продавать на рынке. Но пятнадцать фунтов – это такая сумма, какую Люсиль отродясь не держала в руках, и, как бы она ни пыталась ее раздобыть, пока что ее усилия принесли всего два фунта, не считая молитв.

– Ну, как ты сейчас? – спросила Люсиль, когда Миллисент выпила чай.

– Так же.

Люсиль приложила руку ко лбу дочери.

– Хотя бы нет температуры.

Миллисент снова сползла под лоскутное одеяло и сказала:

– Перечитай мне письмо.

– Я же десять раз читала.

– Хочу снова послушать.

Люсиль сунула руку в накладной карман и вытащила маленькую открытку, которую держала сложенной вдвое. Бумага была плотной, и складка посередине напоминала косичку. Почтальон, принесший письмо, шел по дороге и кричал: «Бантинг! Бантинг!» – поскольку на домах не было номеров, которые подсказали бы ему, куда идти. В письме указывались только улица и фамилия. Когда