Бостонская ведьма - Андреа Каталано

– Аааяя!

– Какая же ты у меня умная! – Томас поднял ее повыше и чмокнул в макушку через шапочку. – Как же я тебя люблю.

– Аааяя! – протянула девочка еще раз, указывая через темную гладь Атлантики на Ноддл-Айленд.

Томас вздохнул – в стылых октябрьских сумерках дыхание вырывалось изо рта белым облачком.

Где его дом? В Англии? В Лондоне? В Англии или все-таки в Массачусетсе?

Нет, пожалуй, его дом был на этой земле, там, где он держал на руках дочь.

Дом был под той крышей, где он мог преклонить голову на подушку рядом с женой. Томас покинул Ирландию с родителями еще совсем мальчишкой и почти не помнил те края. Он знал только Англию: Бристоль повидал мальчиком, на сельские пейзажи Беркшира смотрел глазами сначала работяги, а позже – мастера-столяра, а по людным и шумным улицам Лондона ходил уже подмастерьем краснодеревщика, позже вполне успешно начал работать на себя самого. Они с Мэгги как раз недавно поженились, и Томасу очень нравилось, что в Лондоне их никто не знает, а возможностей здесь невероятное множество.

Тогда они коротали вечера, прогуливаясь вдоль Чипсайда, и наслаждались красивыми лицами со всех уголков света: Африки, Малой Азии, Дальнего Востока; экзотическими одеждами, головными уборами; воздух наполняли причудливые речи, полные звуков, коих ни Томас, ни Мэгги никогда не слышали прежде. Это было прекрасное место для жизни молодых людей, и Томасу отчаянно не хотелось покидать его. Но теперь они не могли вернуться в Англию…

…по крайней мере, в Лондон.

Дойдя до дома, Томас сменил промокшие пеленки Бесс на чистые и сухие – ему это по-прежнему удавалось не очень хорошо, хотя и ловчее, чем прежде. А потом он уложил дочь в колыбельку – ту самую, что сам вырезал из клена и украсил резьбой в виде побегов плюща, покрыв хорошим лаком. Мэгги потом с гордостью хвасталась этой колыбелькой перед соседками: «Поглядите-ка, какой умелый у меня супруг! Подойдите, потрогайте резьбу и убедитесь сами». Воистину, эта женщина могла продать опустевший винный бурдюк по цене полного – после ее похвальбы Томасу пришлось сделать еще восемь таких колыбелек.

Покачивая колыбель ногой, Томас принялся напевать песенку, которую некогда напевала ему собственная мать. Это было одно из тех редких воспоминаний, что связывало матушку только с ним одним, – женщина, родившая четырнадцать детей, не могла позволить себе дарить ласку каждому по отдельности.

Бесс гулила в ответ, с улыбкой глядя на отца, потом сунула в рот большой палец и, после недолгой борьбы с подступающей дремой, все-таки опустила веки, ровно засопела, не выпуская палец изо рта, провалившись в глубокий и сладкий сон.

Томасу никогда не надоедало смотреть на хорошенькое маленькое личико Бесс – всякий раз он испытывал такой восторг, будто видел дочь впервые. Он до сих пор не мог осознать до конца, что лично поучаствовал в создании чего-то настолько прекрасного и безупречного. И даже когда дочь закатывала истерику и сердито плакала, она по-прежнему оставалась самым милым созданием из всех, что он когда-либо видел. Мэгги как-то пошутила, что так и должно быть, иначе ни один младенец бы не выжил: не будь они такими красивыми и совершенными, никто бы их долго не вытерпел. Томас смеялся про себя, вспоминая ее слова, – конечно, ни одна мать не должна произносить нечто подобное, но тем не менее это была чистая правда. Такова уж его Мэгги – всегда безжалостно честная.

Те, кто не знал ее, после таких слов могли бы счесть Мэгги бессердечной – но они не видели, как рано утром она прижимается губами к наливной щечке дочери, вдыхает ее запах и напевает на ушко какую-то песенку. Они не видели ту безмятежную нежность на лице Мэгги, разгладившийся лоб и расслабленные губы – подобное выражение возникало у нее лишь в присутствии этого крохотного создания…

* * *

…В темноте ночи послышался тихий шелест торопливо распускаемого корсажа, и Томас спросил:

– Почему так поздно?

Мэгги со вздохом пристроилась рядом с мужем на кровати. От ее волос пахло холодным соленым воздухом и паленым шалфеем.

– Пришлось немало повозиться с этим маленьким Уэстоном. Верней сказать, возиться пришлось в основном с его матерью.

Томас послушно дожидался продолжения, пока жена закидывала ногу поверх его ног – она всегда так делала, когда ложилась в постель лицом к нему.

– Джейкоба, самого мальчика, я вылечила как следует. Прочистила ему легкие, чтобы он снова мог свободно дышать. А потом сказала госпоже Уэстон, что нужно открыть окно и впустить холодный ночной воздух, чтобы облегчить кашель и выпустить скверный дух, исходящий от сына. Мистер Уэстон никаких проблем не увидел, а вот его женушка… Она такое устроила, словно я вознамерилась призвать в их дом Сатану.

Томас невольно напрягся.

– А обязательно было говорить про скверный дух? Ты могла не усложнять ситуацию и попросту вылечить мальчишке кашель.

Мэгги неожиданно приподнялась на локте, разглядывая в потемках лицо супруга.

– Что ты хочешь этим сказать, Томас?

– В смысле?

– Давай прямо. Скажи то, что хотел сказать на самом деле.

– Тише, ты разбудишь Бесс.

– Скажи мне, – прошипела Мэгги, – что ты имел в виду?

– Ты сама прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Ты жалуешься, что люди видят в тебе ведунью, и хочешь, чтобы они уважали тебя как травницу и лекарку. Видишь ли, когда ты начинаешь рассказывать про «скверный дух» и распахивать окно навстречу ледяному ночному ветру, ты производишь на дурных и твердолобых людей совсем не то впечатление, какое нужно.

В спальне на несколько секунд повисла тишина, а затем Мэгги спросила:

– То есть я навлекаю на себя неприятности тем, что говорю правду?

Томас вздохнул.

– Просто старайся думать прежде, чем открыть рот…

Мэгги встала с кровати и решительно вышла вон прежде, чем Томас успел договорить.

– Вот же дикая… – пробормотал тот, и отнюдь не тем ласковым тоном, каким обычно произносил подобные вещи. Он устал. Он ведь в отсутствие жены возился с малышкой…

А теперь еще и она сама повела себя неосмотрительно, в очередной раз не думая, что говорит и делает, и тем самым навлекла на себя неприятности. Вот же эгоистка! Ладно, убежала в гостиную – и пусть там сидит. Он за ней не пойдет.

Он будет спать.

И Томас уснул и проспал до раннего утра – и, перевернувшись на другой бок, обнаружил, что рядом по-прежнему никого нет. Поднявшись, Томас направился в гостиную. Мэгги обнаружилась там – она сидела в кресле возле камина, завернувшись в одеяло, и по синякам под широко распахнутыми глазами было видно, что она не спала всю ночь.