«Химия и жизнь». Беллетристика. 1995-2004 - Юрий Романович Охлопков

— Я даже ему хвост прикрутила к батарее, — заключила она.

Вопли Лялечки и стоны Вонлярлярского настолько оглушили меня, что я не сразу сообразил развязать ящера, а бессильно сел за стол. Здесь меня ожидал еще один сюрприз.

— Что это? — вновь повторил я.

Скатерть на столе отсутствовала. Прямо на его дубовой поверхности стояла большая грязная кастрюля, из которой валил пар. Из супника торчал батон. В селедочнице покоилось нечто политое майонезом.

— Салат «Оливье», — гордо пояснила Кондукова, следя за моим взглядом.

— А это что, там, в кастрюле? — просипел я.

— Это — тельное, — торжествующе сказала моя невеста.

— Оно из чего? — спросил я, содрогнувшись.

— Как из чего? — удивилась Кондукова. — Из рыбы. Я минтай купила.

— Но это же вульгарная вареная рыба! — вскричал я, заглядывая в кастрюлю.

Лялечка затихла, а Вонлярлярский перестал стонать.

— Тельное — оно и есть рыба, — тягуче сказала Ариадна и добавила с обидой: — Может, вы беспокоитесь, что я дешевую рыбу купила, так я это специально — и так наедимся. А остаток денег я отложила, чтобы купить вам шарфик и перчатки на зиму.

— На какую еще зиму?! Сейчас весна!

— Я хотела как лучше… — замычала Кондукова.

— A-а, вы хотели поселиться здесь сегодня же! Посмею разочаровать вас, этого не будет, — заверил я и, встав, поспешил развязать варана.

Он весь был облит отвратительной кашицей. Лялечка зачерпывала ее со дна какой-то банки и задумчиво отправляла в свой устрашающе распахнутый рот.

— Что это? — гневно спросил я, вытирая голову Вонлярлярского носовым платком.

— Это соус «Анкл Вэнс», — всхлипнула Кондукова. — Это я вам приятное хотела сдела-а-ать, две банки купила-а… Одну Лялечка взяла с динозавром поиграться…

Освобожденный Вонлярлярский юркнул под кровать, а я, стараясь сохранять вежливость, спросил Кондукову, почему на столе нет скатерти.

— А зачем ее пачкать, она ведь чистая! — с коровьим простодушием удивилась невеста. — И так ведь поесть можно.

— Можно, все можно, — согласился я. — Но я привык есть на чистой скатерти. К тому же мне омерзителен вид закопченной кастрюли на столе и салата «Оливье», ставшего официальным символом всех советских застолий.

— Но тельное! — с отчаянием воскликнула Ариадна. — Вы его даже не попробовали! Попробуйте, и вы возьмете назад все свои слова!

— Напрасно вы называете содержимое кастрюли тельным, многоуважаемая Ариадна. Это всего лишь плохо вымытая мороженая рыба, которую сварили наспех, бездумно, не удосужившись даже прибавить специй. Очевидно, вас неправильно информировали. Тельное готовят из рыбного фарша. Кроме того, его поливают белым соусом с горчицей.

— Как это — белым? — медленно моргнула Кондукова.

— Да очень просто — в него мука добавляется, плюс бульон, плюс масло, плюс горчица по вкусу! — простонал я.

— И это я все должна делать? — возмущенно промычала Ариадна. — А когда же мне жить? Я жи-ить хочу-у!

— Если в вашем представлении жить — это смотреть изнурительные многосерийные фильмы и поощрять ребенка к истязаниям животных, то я противник такой жизни!

— Вы прямо как мой муж, — запричитала Ариадна. — Он тоже ко всему придирался, а потом у-ушел… сейчас партию свою создал, говорят…

— Вы ничуть меня не удивили. Я сам мог догадаться, что после вынужденного употребления подобной пищи в течение нескольких лет он организовал не творческий союз, не пункт по приему стеклотары, не банк и не артель по изготовлению матрешек, а именно политическую партию.

— Вы — страшный циник, — сказала Ариадна, наклонив голову, будто собираясь боднуть меня.

— Дядя — дурак, — вставила, чавкая, Лялечка.

— Да, — охотно согласился я. — Дядя — циник и дурак. Он не желает есть так называемое тельное, после которого один путь — в политику. Он презирает покупной соус «Анкл Бэнс», этот знак спешки и безвкусицы современной жизни. Научитесь, любезная, готовить соус собственноручно. Этим, а не чем-то другим, вы поможете обществу встать на ноги.

— Все мужики — сволочи! — выкрикнула уже на пороге Кондукова.

— Это оттого, что их кормят бездарные кулинарки! — заключил я вслед ей и с чувством глубокого удовлетворения закрыл дверь.

Телефон звонил весь вечер, но я не брал трубку, решив наказать сгоравшего от любопытства Эспаду. Я был зол на него и намеревался при личной встрече в самой категоричной форме пресечь все будущие попытки навязать мне очередную невесту. На следующий день я отправился в офис. Его вид показался необычным и даже странным: во-первых, по полу было рассыпано битое стекло, а во-вторых, дверь в кабинетик Эспады оказалась распахнута и на столе трезвонил обычно немой телефон. Я взял трубку и был сразу оглушен воплями Эспады:

— Старик! Все накрылось! Уходим в подполье! Я вчера тебе звонил весь вечер, хотел предупредить! Сматывайся из офиса!

Я не поверил ему и расценил истерический монолог как провокацию: очевидно, масоны проверяли, нарушу ли я строжайший приказ отвечать на все звонки лишь двумя фразами.

— Вы не туда попали, — отрапортовал я.

— Идиот! — взвыла трубка. — В окно посмотри! Сейчас все взлетит, хрен-перец!

— Будьте любезны, позвоните завтра, — злобно ответил я.

— На пол ложись, кретин! — надрывался Эспада.

Я посмотрел в окно: по улице брели старухи, бежала компания тощих псов и медленно ехал миниатюрный автомобиль с кокетливо оттопыренным задом. Около офиса автомобиль притормозил, дверца отъехала в сторону, и на тротуар спрыгнул малютка в пионерском галстуке с нельсоновской черной повязкой на лице.

— Ложись! — взвыла трубка.

Но я не успел. Малютка выхватил крошечный пистолет со смешным раструбом и выстрелил в окно. Тотчас со стены на меня обрушился портрет графа Калиостро. Я упал. Автомобиль с преступником исчез. Пионерская пуля явно метила мне в лоб, но угодила в живот прославленного мага. Натурально, после этого я счел невозможным бросить портрет моего спасителя в разоренном офисе. Не дожидаясь милиции, я ретировался и добрался до дома без приключений.

Итак, масонской ложи больше не существовало. Я чудом остался жив, но лишился работы. Что делать? Вновь ждать, пока инграта патриа призовет меня под знамена науки? Глупо. От этих душераздирающих мыслей меня стало лихорадить, поднялась температура. Я рухнул на кровать и уснул, обняв Вонлярлярского. Маленький гадкий пионер гонялся за мной несколько часов по всей квартире. Я отстреливался из пальца, выкрикивая «Кх! Кх!». Кошмар был прерван тревожным звонком. Шатаясь, я добрел до двери, открыл ее и впустил в дом миниатюрную пухленькую незнакомку.

— Наина Левенгук, живу в соседнем подъезде, в пятой квартире, — представилась она переливистым взволнованным голоском — Я — хозяйка овчарки, которую два месяца назад смертельно ранил хвостом дракон, проживающий в вашей квартире.

Говорить я был не в состоянии, поэтому жестами и мимикой выразил одновременно глубочайшее сочувствие овчарке