Распознавания - Уильям Гэддис

Если дружелюбие «Дика» после службы и было преувеличенным, каким и казалось, то это потому, что он благодаря своей проницательной интуиции уже на середине проповеди почувствовал что-то неладное, по беспокойству, которое началось с его пассажа из Первого послания к Коринфянам и как будто особенно возросло среди пожилых лиц, когда он углубился в содержимое «забытых миром знаний», изо всех сил стараясь выставить митраизм в «истинном» свете, а его недавнего приверженца если не безумным, то явно заблуждавшимся. При поддержке батареи позаимствованных наемников, Иустина Философа и Тертуллиаиа, Оригена, Арнобия, Юлия Фирмика Матерна, Аврелия Августина Иппонийского, Павлина Ноланского… «Дик» никак не мог проиграть в своей необязательной битве. Читая из бывшего манихейского епископа Иппона, он заметил, как тут и там шевелятся губы, словно мысли прихожан уже далеко: — «Ведь злые духи, чтобы их почитали, создают некие подобия, посредством которых стремятся обмануть тех, кто следует за Христом…»{439}

— Но только представьте… как позже сказала одна Дама из «Используй-Меня», — все-таки было что-то… Она шмыгнула. — Что-то…

Поскольку «Дик» принес на кафедру все свои заметки; и среди них — этот панегирик Юлиану, написанный Гимерием. Как бы тот ни противоречил первоначальному эпиграфу из Коринфян, «Дик» нашел его вовремя, чтобы сменить курс и вот так резко выйти на спокойную воду с попутным ветром, поскольку читал он его очень хорошо:

«Он добродетелью разогнал тьму, что не давала воздеть руки к Солнцу, и, словно из безрадостной жизни преисподней, обрел видение небес, когда возвел святилища богам и ввел божественные обряды, чужие для города, и свершал таинства небесных божеств. И далеко вокруг разносил он не мелкие подарки исцеления, ибо больных телом воскрешает не только человеческое умение, но и безграничные дары здоровья. Ибо с человеческой натурой сродни самому Солнцу он не мог не воссиять и не озарить путь к лучшей доле».

Вскоре после того дня новый священник и перебрался в опрятный белый домик «ближе к центру событий».

При взгляде с заднего двора, частично вспаханного под огород, вдали по-прежнему высилась гора Ламентейшен — и еще дальше, когда она удалялась, закутываясь во время грозы. Редко он бросал взгляд в сторону старого приходского дома, если только по вечерам, когда наблюдал, как птицы собираются и прокладывают курс к тому уже потемневшему строению, где в окно на втором этаже провалилось дерево и теперь так кренилось, где нашлось много диковинок и еще найдется, вплоть даже до маленького скелета при раскопках после сноса грозившего завалиться каретного сарая, и представьте себе, обрела вес история, будто это его сын? хоть некоторым казалось, будто они еще помнят, как он вырос, и был куда больше, чем эта улика, но по прошествии времени и с тем, что больше его никогда не видели, история так и осталась, с приходским домом в свидетелях — местом с ощущением траура, хотя здесь уже давно никто не приходил и не уходил.

Часть III

I

В Ариции мною маниев{440}.

В терпеливо затянутом столкновении с морем (до такой нетропической степени откровенности, что требуется бетонная протяженность морского мола, чтобы отделить их друг от друга) и, удаляясь выше по холмам, лежит центральноамериканский город Тибьеза-де-Диос[256]. Целые корабельные партии железных коек, дома о сломанных балясинах, чья краска не в силах сообщить брюзгливому глазу иностранца (поскольку ни один местный о таком бы и не задумался) свой изначальный цвет, и сама уж о нем забыла, уличные фонари — лишь голые электрические лампы на проводах: в нем царит мимолетная атмосфера так и не разобранного потрепанного карнавала. Население в основном черное. Управляется выходцами из Испании, которые проживают на центральном плато, трудоустроено американской фруктовой компанией, чьи белые работники проживают между десятью полосами колючей проволоки и морем, а его скромность и утонченность одновременно удовлетворяются акрами сияющего миткаля производства «Тибьеза Трейдинг Компани» — семейства из семнадцати китайцев, все мужчины, все разной внешности, чья карточная игра на веранде никогда не кончается.

Уличное движение часто состоит только из веселеньких оранжевых мусорных телег с пассажирами в виде черных стервятников, которые либо едут наверху, покачиваясь в недоверии, либо следуют позади бегом, в полуполете. В послеобеденной жаре полудня не видно ни одной живой души (кроме картежников), а прохожие на улицах даже не кивают друг другу, ведь они, собаки, стервятники и редкие лошади, бредущие с легкой грацией, не глядя ни налево, ни направо, словно идут по делам столь же беззаботно тщетным, сколь волны. Как кончается дневной дождь, снова начинаются черные брожения, и местные появляются в таком состоянии распада, что шнурок, затянутый на их запястье или шее, будто обозначает, что эти части тела потерялись бы, кабы их не привязать.

В неподвижности плыли только звуки сухих и птичьих криков стариков, торгующих арахисом, — Mani… mani…[257] и моря. Сейчас, после трех дней дождя, оно бурое, зеленое вдали, а горизонт — жирная линия синевы на фоне серого неба. Стальные опоры пирса проржавели у воды до толщины лодыжек, и море билось вокруг них об мол с безжалостной окончательностью, наваливая свою полноту в безрассудные грузы воды и швыряя их, неустанно. На первый взгляд мол нелеп — жалкая преграда, море того гляди возьмет его штормом и сотрет с лица земли сей хрупкий городок. Но только вновь воду резко расшибло в белизну и швырнуло ей же в лицо.

Отто, хоть он того еще не знал, направлялся в Тибьезу.

В данный момент его самолет развалился, как огромная свиноматка, на поле в Новом Орлеане, выгибаясь от начала до конца и насилу удерживая вес своего длинного брюха от земли. Отто равномерно окрасился в желтый. Окрас прерывался на чисто выбритом лице двумя жуткими ямами глаз, сверлящими все вокруг в изможденной одержимости. Его руки, обе — свободны и одна заметно белее, тряслись. Когда-то, в иные времена, он представлял себе, как дурачит десятки лучших умов международных детективных сил, походя совершая подвиги ошеломительной дерзости, нечеловеческой лихости… (как раз сейчас, когда мимо проходил носильщик в форме, рука Отто, поднимая сигарету к губам, тряслась так, что он опустил ее к колену и снова отвернулся уставиться в книгу, припертую к подлокотнику).

Он прижал запястье к выпирающему кошельку, чтобы успокоить себя, что набитый кошелек — и его билет в аэропорт Бальбоа, в Панаме, — еще на месте. Объявили его рейс. Он вышел