Распознавания - Уильям Гэддис

Хммм… хо… вышел ли Варавва на свободу? Слушайте, мне вчера приснился сои, кошмар самый премерзкий. Хотите послушать?

— Нет.

Я был на вершине горы рядом с каким-то сараюшкой. Не знаю, откуда я знал, что с тою на вершине горы, если не видел горы. Я даже не видел других гор. Просто я знал, что на вершине горы, так-то! Аххп… не перебивайте, иначе ничего не расскажу. Может, из-за освещения. На вершине горы другое освещение, понимаете, — тонкое, разреженное, квинтэссенция очищения.

— Помолчите. Ложитесь спать.

— Сарай был старым и дощатым. Обветренным. Ну, а каким ему еще быть, на такой вершине горы, так-то. Солнце…

— Хмммнф…

— Да именно солнце было за спиной, покрывало меня квинтэссенцией света, так-то. Я держал его под руки, привалив спиной к сараю, но он был намного крупнее меня, да так, что я с трудом его поднимал. Я решил, что единственный выход — прибить одну руку к доске, вторую — к доске выше, потом вынуть первый гвоздь и прибить снова двумя досками выше, и то же самое — с другой рукой, правая — левая, правая левая правая…

— Хватит. Хватит. Хватит.

— Высоко на стене. И, собственно, ровно этим я и занимался, когда увидел, что ладони рвутся в клочья. Он был слишком крупным. Я не мог продолжать, а то все руки измочалило бы, когда бы я добрался до высоты. Ох, ох, ох, ох, ужасно, и ужасно, и безнадежно с научной точки зрения, как его попросту рвали те гвозди, левая, правая… может, стоило взять гвозди поменьше? Так я его и оставил, со штанинами на земле.

— Хватит.

— Так мы и были, в чистой квинтэссенции солнечного света.

— Хммммнф…

— На вершине горы.

— Трансмогрификация.

Затем, — Смотрите! раздался заговорщицкий хриплый шепот мистера Фэриси. — Видите? молоток? Держу его под матрасом. Видите гвозди? Гвозди! один за другим. Выносил их из мастерской, один за другим, десять-дцать, двадцать-дцать один за другим. Мы все сделаем на дверном косяке, я его измерял. Я знаю, сколько вы весите. Подсмотрел в вашей карте. Мы все сделаем по-научному. Если потом вас сожгут, один за другим, на пепле не останется шрамов, левая, правая, двадцать-дцать, гридцать-дцать, тук, тук… слушайте!

— «Мабутрн», сказал медсестра мисс Инч, — или «Метилтестостерон Мукорет», между верхней губой и деснами над резцами.

— Упс!..

— Берите его за руку.

— «Люминал»?

— «Седамил».

— У вас гость. Ваш сын…

— Он недостаточно крупный.

— Не к вам, не к вам. Доктор?..

— Попробуйте «Палагрен» либо «Пассифсн», или «Пенто-Дел» либо «Фанодрон»…

— Преподобный, ваш сын?

— Упс!..

— Солнце, говорите?

— «Секонал» либо «Седамил», «Толифи» либо «Толиспаз»…

— Минутку… минутку…

Перестановки, которые «Дик» привнес в церковь, были обширными. Начать с того, что колокол заместили работающей на электричестве аудиосистемой, которая не только звонила час сладкозвучнее, но и воскресным утром созывала паству знакомыми гимнами, записанными специально для этой цели и транслированными с церковного шпиля в оживленных гулких нотах, изначально произведенных на новакорде или чем-то таком же передовом (действительно, были дни, когда ветер хулиганил так, что это больше напоминало гавайскую гитару).

Конечно, дыру в крыше заделали; и внутри все отделали в смурых и белых оттенках. Пропали позолоченные трубки органа; как и все острые деревянные углы; теперь глаза и голоса возносились по гладким изгибам и кривизне смурого оттенка, и два пулевидных хромированных прожектора нацелились на кафедру, где впервые со времен убийства Джеймса Э. Гарфилда осыпался благословлениями президент Соединенных Штатов. Дубовые доски, где во время службы раскладывались гимны, больше не требовались, поскольку теперь каждое воскресенье печатались программки с информацией не только о службе, но и о прочей церковной деятельности. Порой программки занимали три-четыре страницы, не считая титульной с «милым» (слегка готицизированным) изображением самой церкви.

Место плетеных корзин для проскомидии заняли прочные латунные чаши (в этом просвещенном протестантском мире они, разумеется, использовались не для хранения хлеба и вина ради Божественного одобрения перед Консекрацией; а согласно обычаю, для того равно утонченного и, пожалуй, более реалистично вдохновленного мгновения причастия, когда «Дик» получал от служек переполненные чаши и торжественно возносил их куда-то над головой в жесте взаимоотношений самого доверительного свойства, что могли вообразить жертвователи).

В целом паства помолодела; и вполне возможно, что к этому имела отношение «дурная привычка» «Дика». Похоже, он сразу же уловил, что целиком добродетельный человек, пусть даже в сане, занимает в обществе неприемлемое положение; и чувствовал мудрость в том, чтобы подкинуть соседям небольшой грешок, дабы им было куда нацелить свою желчь в отсутствие крупных. Росла бы эта мудрость с годами, как и ум, он бы довел свою логику на шаг дальше и благоразумно практиковал порок в уединении, тем самым наделяя его аурой секретности, а значит, и поводом для перешептываний среди горожан: но нет. Этого удовольствия он им не подарил. Он позволял видеть себя на людях с маленькими сигарами. Тут для начала надо упомянуть, что в этом-то сообществе точно были члены, которые верили, что целиком добродетельный человек возможен, люди, которые сами себя укоротили до этих пропорций; а среди дам имелись те, кто не имел никакой склонности считать это малым грехом и относился к табаку так же категорически, как первый английский и шестой шотландский король Якоб, чью Библию они удалялись читать в чистом сухом воздухе своих отцов, и отцов их отцов, действительно уязвляясь в своем одиночестве редкими воскресными утрами, когда ветер крепчал и воздух мучительно переливался от хрустальных тонов и прозрачных глиссандо от превращенного в кампанилу целомудренного шпиля, где новый священник, чья родословная, как было общеизвестно, начиналась где-то в Нью-Джерси, готовился завести Гимн 347 из «Гимнария паломника», — О Боже по-од твоей ру-укой… Отцы-ы пере-есекли моря…

И все же серые окаменелые лики по-прежнему появлялись, привлеченные привычкой, которую они звали долгом, и, возможно, хотя никто бы в этом не признался, неким пагубным любопытством, разбуженным этим молодым человеком, что призывал как плотское, так и божественное насвистывающими тонами, отскакивающими от их северных душ, как пущенные по спокойной глади блестящие камушки. Что до перемежающего свиста, поначалу его причисляли некоему электрическому расстройству в системе громкой связи — ведь теперь на кафедре установили микрофон, через который «Дик» умудрялся передавать если не строгое благоговение, то моменты волнения, и если не чудо, то моменты острого стыда; пусть он не мог взлелеять таинство, но мог возбудить любопытство, вознаграждаемое церемонией, если не ритуалом, вдохновляя если не надежду, так искреннее желание, не веру — так преданность, не милосердие — так