Распознавания - Уильям Гэддис

Ропот возрос со звуком эха из пропасти, начал распадаться на отдельные голоса. Кто-то сказал, — Просто хватайте его…

— Твое зовущей имя молюсь тебе молитвой, свершая возлиянья, к тебе взываю, Митра, размеренно и громко. И смертного нет в мире с такой дурною мыслью, чтобы была сильнее, чем Митры мысль благая.

— Берегись, потише… ну же, преподобный…

— И смертного нет в мире, чтобы дурное слово сильнее молвил, чем бы благое слово Митра.

— Хватит уже… хватай его, заткни его…

— И смертного нет в мире, чтобы дурное дело сильнее сделал, чем бы благое дело Митра.

Столб солнечного света ударил в золотую фигуру быка, показав хватающую рога руку, снова и снова, чтобы прерваться выше появившимся ликом и глазами, пылающими с внезапностью молнии, и с каждым всполохом голос становился громовым, и они ударили одновременно,

— Митру, чьи пастбища просторны, чьих тысяча ушей, чьих мириад очей…

— Берегись! За руки держи…

— язату, призываемому его собственным именем…

Грохот, вопль боли.

— с жертвой, молитвой, умилостивлением и прославлением{431}…

Наконец кому-то удалось сорвать доску с окна. На свету все смотрели в разные стороны. Вопль боли издал мужчина, теперь лежащий на полу, прижатый там весом кантаруса, промокший, опрокинувший его во время нападения на алтарь, где тот стоял. Снова зазвенел колокол, и кто-то сумел выключить механизм. Кто-то еще добрался до телефона, позвонил священнику в ближайшем городе, приглашая, а потом умоляя приехать и восстановить обычай, который все собрались соблюсти.

Все смотрели в разные стороны; и впоследствии, снаружи, никто не мог сказать наверняка, как появилась увещевавшая их фигура, хотя двое детей-фантазеров шумно не поделили друг с другом ее описание, один — отстаивая персидское платье и тюрбан, а второй — ассирийское с венцом, да в таких ярких красках, что их школьный учитель, дрожавший мелкой дрожью неподалеку, подтвердил, что они видели эти картинки в учебнике истории на прошлой неделе, хоть это и не умерило их пыл ни на йоту.

Один человек сказал, что его забрали в больницу; другой — обратно в приходской дом.

Свежий воздух становился холодным; и в убежище дощатого контрфорса, куда все уже удалились от солнца раньше, чем небо начало темнеть, нарастающая зябкость охватила небольшую группку дам, сплотив их с такой фамильярностью, будто они сами — непосредственный источник холода, а их голоса — волны его эманации.

— На ужине вчера вечером мы и не подозревали…

— И не гадали, что прямо над нашими головами творится такое святотатство…

— Я слышала стук…

— Так и я слышала стук.

— Я тоже слышала, но мне и не снилось, чтобы подобное…

— Подобное!..

— У меня уже довольно давно было ощущение, что случится что-то в этом духе.

— С последнего раза, когда его отправляли отдохнуть. Когда мы все решили, что ему лучше отдохнуть.

— С самых времен Мэй…

— Со времен мая?

— Я думала…

— Ах, Мэй.

— Тогда на самом деле прошла его последняя христианская служба.

Погребальная служба Мэй.

— Как нам ее не хватало.

— Как она нам нужна.

— Как ему нужно ее наставление.

— В этом месяце Мэй исполнилось бы восемьдесят три.

— Кого-то нужно известить. Кто-то должен немедленно приехать.

Кто-то должен…

— Сын…

— Сын?

— Сын не приезжал уже так давно. Блудный сын.

— Но у него нет братьев. Бедная Камилла…

— Бедная Камилла никогда не была сильной. Ее забрали у нас и бросили на чужбине…

— Он не был сильным мальчиком. Когда он занемог…

— Господь пощадил его.

— Господь пощадил его, чтобы делать Его дело. Пойти по стопам отца. То есть, конечно…

— Его отцов шесть поколений назад.

— Чтобы служить здесь, в его сообществе. Людям, в которых он нуждается, которые сейчас нуждаются в нем.

— Мне не стоит этого повторять, но я слышала…

— А вы знали…

— Я тут слышала…

— А знаете, что я подумала, когда вспоминала, что после той долгой болезни Господь его все-таки не пощадил. Когда я вспомнила…

— Но я была уверена…

— Что ж и впрямь, прошлое играет с нами шутки, когда мы можем полагаться только на свою бренную память.

— Погодите! Вы ничего не чувствуете?

— Я почувствовала, почувствовала какую-то гарь.

— Ужасный сладковатый запах чего-то горящего.

Их слова поднимались на порывах ветра, пачкались в стучащихся о стены завихрениях и тонули за металлическими воплями гвоздей, которые выдергивались из древесины внутри, куда они зашли мгновение спустя, потому что неожиданно пошел снег.

Ветер еще был достаточно тихим, и снег падал легко; но за ним, на шоссе, сжимая руль, из-за которого видел с трудом, молодой человек, чье выражение мало-мальски искупало в остальном пустой характер его лица, всматривался между побелевших от целеустремленности костяшек, мчась ответить на призыв. Его единственными звуками были блеющие попытки взять в руки простуду, уже на ее второй, самый сопливый день. Метель, как он это позже назовет и чем оно — позже — и в самом деле станет, поднялась, как раз когда он выехал из городка в десяти милях отсюда; и, словно она возникла вызовом и препоной его долгу, он помчался в белые снежинки, превращая их вялое падение в угрозу, достойную его цели.

Он и правда чуть не попал в беду на въезде в город, где стрелка, показывающая налево, предупреждала о скором повороте направо. Время от времени он снимал с руля одну руку и проводил ей под носом, что делал и в тот самый момент, и неисчислимые мгновения петлял между памятником Гражданской войны и таверной «Депо», как будто выбирая, что снести, — опыт, который непросто искупить даже наидостойнейшей из целей и который объясняет, почему по приезде к церкви ему пришлось помогать выйти из машины.

Все уже исправили, насколько возможно, заменили кафедру, расставили ровно поврежденные скамьи, раскрыли окна — в основном усилиями дюжего мужика и его приятелей. Теперь тот стоял позади неуверенной охающей паствы, оглядывая с довольно возмущенным видом все вокруг себя и наверху, глазом весьма заплывшим и посиневшим. Носили эти отметины и другие, более полудюжины, и сейчас он обернулся к одному, чья рубашка висела лохмотьями под рваной курткой, чтобы пробормотать, — Взяли-таки мы его, док дал ему успокоительное, он отключился на месте, как лампочка. Потом уважительно повернулся вперед, ожидая начала проповеди за кафедрой.

Молодой священник приступал дважды, но его речь была едва слышна поверх — или вычленялась из — ахов и щебетания публики. А причиной этого брожения послужило то, что они один за другим воздевали очи горе. Хотя через витражи в ромбик, уже без досок, света и сейчас проникало немного, ввиду внезапно