Распознавания - Уильям Гэддис

ее улицу и увидел, что он не один. Он громко вскрикнул, хотя вторая фигура была рядом: оба перед встречей остановились, но Отто тут же заговорил. — Слава Богу ты здесь, после всего… всего, что случилось, и теперь… Да теперь все будет хорошо. Я тебя искал, я тебя везде искал, я только что ходил за тобой на Горацио-стрит, но там ничего нет, все сгорело, а надо было прийти сюда, надо было в любом случае первым делом прийти сюда правильно, потому что ты знал ее, и она… тебя…

— Где она?

— Где она? а что, она… она… а что? Слушай, почему ты так на меня смотришь? И что с тобой случилось? лицо, что это? у тебя на лице кровь?

— Где она?

— Ты просто ищешь ее? Значит… ты пришел за ней? Его руки двигались в темноте, словно он едва удерживался на ногах в густом сумраке, как будто выросшем кругом них. — Но я искал тебя! выпалил он. А потом потерял равновесие на льду, отступил от глаз, что пронзили его и опустошили его лицо. — И она… произнес Отто, восстанавливая равновесие, сделав еще один шаг назад, — Я не знаю. Я не знаю, где она, сказал он и повторил медленно, но так же отчетливо, — Я не знаю, где она… заколебался и замер неподвижно. А когда поднял глаза, глядя на восток, в сторону больницы, оказался на улице один. Ветер стих, и неподвижный холод был невыносим. Он стоял оцепеневший, окруженный льдом, среди ледяных великанов зданий, словно посметь сделать шаг — значит полететь кубарем в ночь как без надежды на будущее утро, так и без предательства небом своего победоносного присутствия — в виде звезд.

IX

Vicisci, Galilæe.

Юлиан, предсмертные слова[252]

Солнце встало в семь, и его свет выхватил флюгер на церковном шпиле являя его как огненного петуха над городом, восставшего из пепла. Ложным рассветом солнце подготовило небо к своему выходу: но и сейчас еще рогатый месяц висел у края земли, не подозревая, что вскоре расту щее за ним пламя угасит холодный покой его правления.

В объятьях дня предметы вздымались утвердить свои раздельные личности, как встающее солнце спасало селян от пульсирующей гармонии ночи и расстилало мир, где они могли наложить на него руки и вновь атаковать на разумных условиях. Формы восстановили надлежащее расстояние между собой, становясь разными цветом и протяженностью, поджавшиеся и самодостаточные, каждая — сущность, по тому что при дневном свете ее бы никогда не спутали с чем-то другим или частью чего-то другого. Глаза открылись, вещи смотрелись, и, короче говоря, вернулись приличия.

И все-таки, поскольку тут и там уже делали вдох, теперь — с сознательным вкусом, допуская ко всем разумным частям, даже когда дневной свет вернул меблировке улицы значение, то есть незаживающее подтверждение, что если что-то не принадлежит одному, то как минимум принадлежит кому-то другому, тут и там вдохи резко сперло, когда ухо вняло часу, внимание пронзилось звуками и таким осталось, все более растерянное с каждым повтором, пока церковный колокол выбивал септимы, тон неразрешавшийся, от которого слушающие нервы насторожились, зазвенели, тон хромой, оставлявший губы открытыми на аа-, заставлявший повторять аа-, подтверждать отчаянно неразрешавшееся аа — семь раз и на том, ничего не завершив, бросивший слушателей, все еще ждущих гимнарного разрешения на аа-минь.

От такого несколько горожан призвали в разум воспоминания об их дьяке, задумались о том, что он понимает в колоколах и как бы наставить на путь истинный конкретно эти; затем, решив по дальнейшему размышлению, что он, вероятно, сотворил с колоколами что-то изобретательное, чтобы довести до такого состояния, они поджали губы и попытались с достойной восхищения пуританской стойкостью выкинуть дьяка из головы до времени, когда он будет избавлен от экстравагантной путаницы его мирских путей, рассудив, что оно, по всей логике, не за горами, в надежде, со всем великодушием, что в этой гонке ему не победить (ибо прибытие к той славной цели раньше него означало бы погребение от его рук), и даже сейчас, со всей верой, не зная, что спасение уже произведено со всей бесстрашной безмятежностью, присущей репутации Спасителя относительно порядка, тихо и в темноте: на самом деле они даже не подозревали ни о чем подобном, пока изнутри церкви с самого рассвета предыдущего дня раздавались трудолюбивый стук и лязг, и теперь горожане стояли, прислушиваясь, с поджатыми губами у окон, и тут и там поднимали глаза на все еще неозаренную махину горы Ламентейшен, все еще не заполненный пейзаж Рождества.

Тут и там они оборачивались, чтобы тайком подтвердить праздничный заголовок на календаре.

Действительно, когда счастливый день прошел, а его изобилие мелочей подрезали и пересадили, приукрасили и разложили золоченным и золотушным на покой в тех уединенных комнатах гниения, что зовутся памятью, где, переставив мебель и прибравшись, горожане вновь расселись среди трупов прошлого, вдыхая и выжидая; словом, действительно, когда тем вечером вновь воцарился мир и не предвиделось новых возможностей для живительного вмешательства того, что, с добросовестным облегчением, звалось десницей Господней; действительно, около восьми вечера, когда даже десница Господня склонна благочинно удалиться на покой, ряд наиболее экзотических повествований о главном событии дня, торопливых сводок о разнообразных эпифеноменах, выставок, собранных из сувениров, которые вытаскивались из комнат гниения пообветшалее, отбросили все первопричины и обрели доверие в актуальности.

Касательно самого преподобного, к примеру, к полудню ходили слухи, что однажды он ездил в Италию, а к часу уже было общепринято, что он останавливался в Риме; к двум ходили слухи, что в Испании он поступил в картезианский монастырь послушником, а к трем это подтверждено; к четырем — что некогда он ходил в лохмотьях, нанял трех убогих детишек и пребывал в распростертом нищенствующем состоянии пред ступенями отеля «Ритц» в Мадриде; к пяти — что он угощал всю Малагу выпивкой, водил мужское население на экспериментальную прогулку к морю в сторону Африки в поисках Того, кто дойдет аки посуху; к шести — что он в самом деле женился на дряхлой карге с кольцами в ушах, провозгласил себя законным наследником престола Абд ар Рахмана и возглавил восстание мавров в Кордове; к семи нашлось с десяток человек, видевших его на церковной крыше посреди утра предыдущего дня; и к восьми даже басня неприглядного малого (чье общее отношение к жизни читалось по татуировке на правом предплечье и кого ни разу не видели в любом общественном центре, кроме полицейского