Распознавания - Уильям Гэддис

разбился о горящие поленья. Тогда фигура стала вся движение, столкнула стеклянную крышку со стола, наступила на поверхность, рвала руками цветную панель на куски все меньше, чтобы побросать в огонь, все это время шепча, — Cave, caveat emptor, Dominas vider, Иисусе! оригинал!., шепот, нарушенный смехом, — да, слава Богу, было золото для подделки!

Все это стало делом нескольких мгновений, и снова он неподвижно стоял перед огнем. Пламя выросло и тихо двигалось за его профилем, отбрасывая на него свечение и оставляя черты в тени, струйки крови — неразличимыми.

Фуллер наблюдал, откашлялся, но не вмешивался. Огонь вырос с резким треском натиска, и внезапные всплески пламени отбрасывали тени все длиннее, и Фуллер сдвинулся, как одна из них, к своему багажу, тихо заговорив. — Как же давно он сказал, что переделает меня из черного белым. Он поднял чемоданы и взял кедровый футляр с сигарами под мышку. — Знать, за мной присматривает великая сила, раз он не преуспел в своем замысле. И после недолгого ожидания, выпрямившись, Фуллер двинулся к двери, больше не оглядываясь на большой зал, вздрогнув, конечно же, у юношеского портрета, когда вышел в прихожую и ненадолго разгрузился, чтобы снять шляпу с очень маленького панельного шкафа. Со шляпой в руке он замер, готовый нарушить струящуюся к нему тишину, быть может, своим голосом в прощании, когда тишина нарушилась — лязгом металла; и Фуллер быстро завозился с чемоданами, устыдившись, что подслушивает близость, которую впервые понял, услышав теперь,

— Боже правый! какой ты был роскошью!

На улице Фуллер замер. Постоял и глубоко вдохнул. Затем, когда дверь за ним снова открылась и закрылась, заговорил, не оборачиваясь, глядя на небо, — Видать, нас ждет луна, чтоб осветить нам путь…

— Луна? луна? где… Оба поискали ее глазами на небе.

— Только что… начал Фуллер.

— А да ничего, когда она понадобится, то, что уж там, чары, да, чары сведут ее вниз… Фуллер, вот, слушай, эти деньги. Возьмешь что-нибудь? Не знаю, сколько здесь, но, куда ты сейчас?

— Первоначально мне надо найти телефон, известить друга о состоянии оставленных, за надобностью его профессиональных услуг. Затем, полагаю, по множеству причин желательно избечь из этой окрестности. А вы cap?

— Да, уйти. Уйти, но сперва, даже если… получилось не так, как я думал но, получилось, существовал свой замысел. Да именно уйти, куда. Но сперва нужно найти ее, ты понимаешь, ты поймешь, где я был все это время. Фуллер? деньги?..

— О нет, cap, Фуллер начал удаляться, и бледный столб света желтил его всей жизнью уличных фонарей. — Я и так достаточно обеспечен: в его улыбке розовый язык сбежал, такой хрупкий и в опасности, во тьму донжона, когда он закрыл золотую решетку своих зубов.

Луна — и прочие сияющие нарывы небес — пропали. Снова заснежило, когда такси въехало в Центральный парк, и водитель посмотрел в зеркало, как развалившийся сзади силуэт вдруг подтянулся при виде привидений деревьев и уставился на улицу, словно встревожившись и не понимая, где именно в сумрачном лесу находится, пока они не выехали оттуда.

Машина завязла в талом снеге и остановилась, и водитель развернулся на своем месте. — Теперь так, приятель, мы уже час катаемся по округе, я уже час назад сказал, что в это время ночи в Беллвью нельзя, если только не хочешь, чтобы тебе глотку не перерезали. У тебя что, дома нет, куда тебе надо? Дамочки какой-нибудь, чтоб навестить? Мне потом еще всю дорогу в «Асторию» ехать… чего? Теперь в Даунтаун понадобилось? Горацио-стрит, это вроде как в Вест-Сайде? Лады, это в последний раз, поедем, но это в последний раз.

Наверху окна светились, порой закрываясь тенями нелюбопытных лиц, выглядывающих, только чтобы не оглядываться, и она сама отвернулась от этой комнаты, полной поблекшей эдвардианской элегантности, неподвижно, не замечая страницы, усеивающие ковер у ее ног. Письмо под левой ногой начиналось с «Я уже не раз вам писала, и вы мне не отвечаете…», и его строки были размазаны и залиты там, где плеснуло из стакана. Она уставилась в темную пропасть под высоким окном, не в силах разглядеть пучины из прореза, обрамляющего ее фигуру светом, и, когда отвернулась, так медленно набранный вдох вырвался с решимостью, когда она прошла по засоренному ковру. Мгновение спустя ручка уже двигалась в твердых штрихах пылкого возмущения: «Дорогой доктор Вайсгалл. Вам может быть интересно, что моя мать и папа римский…»

Дальше, в этом концентрическом обледенелом хаосе, падал тяжелый сырой снег. Завывал ветер, борясь сам с собой в темной зияющей руине на месте здания, и он отвернулся, снова поскользнувшись в слякоти, чтобы увидеть, как поперек улицы льется красное сияние, от угла. До бара пришлось ковылять в обход темной кромки лужи, и даже тогда надо было ждать у двери — вход перекрыли две пивные бочки, которые катились в противоположных направлениях и сшиблись в лоб, когда хозяин и бармен выругались друг на друга и разбрелись с бочками назад. Он вошел с бормотанием, нащупал острый сверток в пальто, попросил вылить. Кто-то заказал на всех. Внутри стоял смрад, пол был залит и измазан чем-то из стаканов, из забитого стока у двери в мужской туалет. Маленькая фигура, сжимавшая грязную долларовую бумажку, пронзила его косоглазым взглядом. Он выпил, дыша через рот, чтобы избежать запаха, и пытался пересчитать торчащие из внутреннего кармана края купюр, когда началась драка и он отстранился, медленно, из страха, что его втянут в их заляпанный грязью гнев, где они дико сшибались, с руками, ногами и бьющей головой, чуть не опрокинув его, прежде чем он вернул себе тьму и улицы, залитые красным, словно объятые влажным пламенем. За ним следом вырвался спор, когда он приступил к переправе через темное озеро.

— Слышь, Лерой…

— Дит в жопу…

— Лерой…

— Дит

За пропастью зеркало отражало ярко освещенную и суровую действительность, немедленно включившую и двух пьяниц, погруженных в разговор. Один, говоривший перекошенным лицом, попятился, наступив на ногу мистера Пивнера, вынудив его слегка придвинуться к собственному спутнику, на кого каждые пару секунд он украдкой бросал взгляд через зеркало за стойкой.

— Ты знаешь, что я такое? потребовал ответа пьяница на дальнем конце стойки. Оба вовсю наслаждались дискуссией, и каждый находил второго интеллигентным, остроумным и в целом приятным собеседником, поскольку ни тот, ни другой не слушали друг друга. — Я медбрат.

— Ну а я говорю, миллион может заработать любой. Надо только начать мыслить правильно, и если продолжишь, если продолжишь в том же духе, то уже привыкнешь и сам с собой